Новая страница 1

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Актуальность темы исследования. В советский период героизм был одной из наиболее популярных тем в этике и эстетике, а героизация «советского образа жизни» - частью идеологии и пропаганды.

Когда в конце двадцатого столетия идеал советского человека отошел в прошлое, а духовная жизнь России ознаменовалась переоценкой ценностей, распространилась идея, что героическое как проявление высокой нравственности совсем исчезло из современного прагматического «общества потребления».

Однако сегодня постепенно приходит осознание того, что нельзя жить спокойно и счастливо в мире, где все еще не преодолены многие социальные пороки: бездуховность, нарушение прав человека, нищета, эксплуатация... К концу столетия с особой остротой обозначились многие общественные противоречия: межнациональные, межконфессиальные, межгосударственные. Войны, в том числе и локальные, вновь обостряют «черно - белое» восприятие жизни, способствуют высвобождению скрытой, подавляемой ранее, ненависти и агрессии, толкая людей на крайние меры для достижения эгоистических целей.

Все отчетливее обнаруживается односторонность суждений о предсказуемости мира и возможности полного контроля человека над процессами природы и общества, столь характерные для многих мыслителей XIX - начала XX века и все еще распространенные сегодня. Эти представления породили мысли о том, что героизм как деятельность в экстремальных, непредсказуемых условиях, направленная на служение человечеству, исчезнет навсегда. Но эти представления не учитывали всей сложности бытия. Современный человек все чаще сталкивается с самыми непредсказуемыми, разрушительными явлениями как в самом обществе (например, международный терроризм), так и с явлениями природы, спровоцированными, зачастую, деятельностью самого человека и создающие экстремальные, опасные для жизни, ситуации, требующие героического поведения, основанного на разуме и высочайшей моральной мотивации.

Не оправдывает надежд и перенос всей ответственности за решения, касающиеся судеб людей, только на государство. Устранение из общественной

жизни личностного участия и ответственности конкретного человека за свою жизнь и судьбу своей страны и даже всего человечества, вырабатывает потребительские установки и безответственность индивидов. Поэтому проблема становления гражданского общества - это проблема формирования социально ответственной разумной личности. Раскрытие же сущности героизма с позиции понимания его как субъекта культуры, позволяет проникнуть в тайну становления Личности. Особую роль приобретают герои в полноценном воспитании молодежи; без них невозможно становление государственности.

Сегодня необычайно важна реабилитация нравственных общечеловеческих ценностей, без которых у общества нет будущего; возникает потребность по-новому осмыслить место и значение героизма в процессе становления и развития культур Европы и России. По мысли Вяч. Иванова, герой - это и есть давнее имя Личности, а потому только героическое сознание, воспринимающее все происходящее с миром «как происходящее с самим собой» (Д. Вико), может быть социально ответственным.

В таком контексте, проблемой данного диссертационного исследования становится выявление роли и места героизма в современной культуре европейского типа. Актуальность темы исследования обусловлена глубокими изменениями в культуре на протяжении всего XX века, продолжающимися по сей день. Наше время предъявляет новые требования к человеку, вновь проверяя его на жизнеспособность. В переломные для существования культуры эпохи, люди всегда воскрешают образ Человека-героя. Качественные изменения в культуре требуют поиска нового типа человека, адекватного изменяющемуся миру. В условиях хаоса и аномии герой выступает духовным ориентиром для общества, оставляя заметный след в культуре и память о себе в истории.

Паразитируя на потребности общества в героических ориентирах, возникает целый сонм созданных с помощью технологий псевдогероев, с экранов и страниц книг, пропагандирующих ненависть, насилие, самоубийство, а также политиков, героизирующих свою деятельность и эксплуатирующих образ героя в не всегда бескорыстных целях. Поклонение героям сегодня - зачастую поклонение созданным искусственно образам-призракам. В такой ситуации особенно важен

разумный и критический взгляд на личностные образцы, предлагаемые общественности средствами массовой информации; важно понять, к чему апеллируют эти образцы - к низменным инстинктам «толпы», что характерно для лжепророков и псевдогероев, преследующих эгоистические, корыстные цели, либо к сознанию и совести сообщества разумных людей, созидающих уникальную культуру.

Справедлива мысль польской исследовательницы нравов М. Оссовской о том, что нельзя понять какую-либо культуру, не зная, какие образцы лежат в основе ее социально-воспитательной деятельности. Для современной же культуры характерно сомнение в возможности существования героизма в нынешних условиях и, при этом, острая потребность в нем. Общество ждет и ищет новые личностные образцы, новых героев, которые помогли бы другим раскрыть смысл жизни в современной культуре, переживающей кризис.

Таким образом, понимание героизма как высвобождения в экстремальных условиях (и в кризисные периоды культуры) внутренних, скрытых до времени творческих сил человека, позволяет глубже понять процессы, происходящие в недрах общества, в их связи с индивидуальным существованием человека.

Степень научной разработанности проблемы. Не смотря на то, что существует большой объем литературы о героях, проблема сущности героизма до XX столетия была мало исследована и отражена, в основном, в работах Д. Бруно, Т. Карлейля, А. Рено, Г.В. Ф. Гегеля.

Замечательную попытку осмыслить истоки героического энтузиазма предпринимает Джордано Бруно, исследующий, героические порывы собственной души, в одиночку противостоящей средневековой ограниченности. Известна и знаменитая работа Томаса Карлейля «Герои, почитание героев и героическое в истории» как образец восхищенного преклонения перед историческими героями, исследующая феномен появления героев в истории, их влияние на прогресс всего человечества. Менее известен труд французского автора Армана Рено «Примеры героизма и нравственной энергии из истории всех времен и народов», где затрагивается проблема соотношения в историческом процессе личностного и общественного. При всей значительности этих трудов, в них остается не

выявленной внутренняя связь духовности героической личности с конкретно-историческими и общекультурными условиями, не рассматривается процесс ее становления; появление героя и его устремления обосновываются идеалистически -через идею божественного провидения (Д. Бруно, Т. Карлейль). Для понимания взаимосвязи героизма с процессом исторического развития общества и роли в нем исторических героев очень значимы работы Г. В.Ф. Гегеля.

Осмыслению героизма применительно к жизни православного российского интеллигента посвящена работа русского философа С.Н. Булгакова «Героизм и подвижничество». Проблему героизма с точки зрения православия затрагивают в своих работах Н. А. Бердяев, А.И. Ильин, другие русские религиозные философы.

В конце XIX - начале XX века тема героя и героизма берется на вооружение российскими марксистами, которые пересматривают историю с позиции классовой борьбы, героическими в ней признаются те образцы, которые отвечают идее революционного преобразования мира. Здесь привлекает внимание работа Г.В. Плеханова «К вопросу о личности в истории»; пропитанная идеалами революции работа Ж. П. Лафарга «Образование героического идеала»; лекция советского общественного деятеля А.В. Луначарского «Героизм и индивидуализм».

Немало работ, пропагандирующих героизм, появилось в рамках марксистско-ленинской этики. Особенно популярна эта тема была в СССР в 50 - 70 годы. Именно в этот период началось освоение целинных земель, северных регионов, разворачивались комсомольские стройки, требовавшие от людей напряженной работы в экстремальных условиях. Возникла необходимость в изучении факторов, стимулирующих энтузиазм населения страны. Были проведены исследования, раскрывающие этическую и эстетическую стороны трудового и воинского героизма. Они представлены работами Волкогонова Д.А., Мовчан В.С., Селиванова Ф.А., Шестакова В.П., Сушкова И.М., Осадчего А.Я., Кияшенко Н.И., Кучеренко Г.А., Борева Ю.Б. и многих других ученых.

Необходимо особо выделить статьи современного российского историка Е. Сенявской, вскрывающие смысл и специфику процесса героизации в годы Великой Отечественной войны.

Отдельный интерес представляют собой работы отечественных исследователей героического эпоса в русской культуре, дающих богатейший материал для философских обобщений. Это работы В.Я. Проппа, А.А. Потебни, Б.Н.Путилова, Е.М.Мелетинского, глубокие исследования героических культур А. Ф. Лосева и А. А. Тахо - Годи, выявляющие место образа героя в мифе, эпосе как самостоятельных культурных образованиях.

В последнее десятилетие в нашей стране были изданы работы, раскрывающие функцию мифа в процессе становления личности и роли образа героя в духовном опыте человека. В работах данного направления раскрывается влияние архетипа героя на поведение людей. Это психоаналитические исследования мифологий З. Фрейда, К.Г. Юнга, К. Абрахама, О. Ранка, Г. Закса, Дж. Хендерсена, А. Косарева и многие другие.

По-новому позволяют осмыслить истоки формирования героических образов антропологические и этнографические исследования архаичных культур К. Леви -Строса, Д. Фрезера, Д. Кэмпбелла, М. Элиаде, М. Мосса и др.

Социологические исследования М. Вебера вскрывают влияние религии на формирование героических (харизматических) символов европейской культуры. В этом направлении интересны, кроме того, работы С. Московичи. Идеологический и религиозный аспекты рыцарства как модификации героизма раскрывают работы зарубежных историков, исследователей культуры Ж.Ж. Руа, Ф. Кардини, Ж. Флори, этический аспект - работа М. Оссовской «Рыцарь и буржуа».

О героях и героизме в несколько ином направлении размышляет представитель русской дореволюционной социологической школы Н. К. Михайловский в труде «Герои и толпа», где героем выступает критическая личность, умеющая подчинить толпу своей воле. Тему героя и толпы затрагивают зарубежные социологи Г. Тард, Г. Лебон и многие другие исследователи. Среди социологических исследований представляет особый интерес работа П. Сорокина «Преступление и кара, подвиг и награда», опубликованная в 1913 году. П. Сорокин вскрывает механизм воздействия социума на личность, при помощи кар и наград вырабатывающего желательное (героическое, «услужное») и подавляющее нежелательное (преступное) поведение.

Среди зарубежных исследований героизма выделяются работы Ю. Мисимы «Голоса духов героев», Ю. Китаямы «Героический этос», Б. Казенса «Портреты героев», Н. Коупленда «Психология и солдат», С. Кука «Героизм в истории», Д' Арну «Семь столпов героизма» и другие, которые еще мало известны в нашей стране. Небезынтересны и опубликованные в зарубежной периодике за последние годы статьи таких авторов, как M. Shermer, A. Schuller, M.W. Jacson, П. Кабакчиева и некоторых других.

Для понимания процессов, происходящих в современном обществе, современной культуре и душе человека, важны работы Э. Фромма, К. Ясперса, Х. Арендт, М.С. Кагана, В. П. Бранского, В.С. Барулина, А.В. Павлова, И.Т. Касавина и

др.

Все эти работы, разные по направленнности, открывают многие грани феномена героизма и аспекты его изучения, являются основой целостного и сущностного осмысления героизма, его места в истории и культуре европейских народов. Они важны для осмысления проблемы героической личности в современном типе культуры.

Цель и задачи исследовния. Цель данного исследования - выявление сущности героизма, его роли и места в истории и культуре народов Европы и России.

Цель достигается при решении следующих задач:

1. Анализ концепций героизма в научно-философской литературе.

2. Анализ методологии исследования героизма в некоторых современных
специальных науках и философии.

3. Раскрытие сущности героизма.

4. Исследование онтологии героизма как факта сознания и способа
практической реализации социального идеала.

5. Представление героя как динамического центра культурного процесса.

6. Исследование изменений представлений о героизме в общественном
сознании в связи с кризисом современной европейской культуры.

7. Исследование особенностей героизма в культуре России.

Объектом исследования является единство европейской культуры и культуры России, рассмотренное в аспекте его эволюции.

Предмет исследования - герой как культурный феномен и героизм как уникальное проявление сущностных сил человека в экстремальных условиях, формирующее и активизирующее процесс культурного развития Европы и России.

Методологическая и теоретическая основы исследования. Работа является своеобразным звеном, связующим конкретные науки с философско-культурологической основой.

Исследование героизма требует обращения к широкому спектру методов.

1) Междисциплинарный подход предполагает обращение к философским,
научным - в области психологии, психоанализа, этнологии, антропологии,
социологии, истории - трудам зарубежных и российских философов и ученых,
обращавшихся к теме героизма.

2) Особое значение имеет психоаналитическое исследование мифов как
способ выявления архетипической основы героизма.

3) Эволюционный аспект культуры, рассматриваемый в диссертации,
делает необходимым применение принципа историзма.

4) С помощью метода сравнения и различения выявляются общие черты в
героических образцах разных периодов европейской культуры и своеобразие
героя российского, соотносится общечеловеческое и групповое,
институциональное и индивидуальное в герое.

Научная новизна работы. Впервые герой и героизм рассмотрены как феномены культуры, т.е. в контексте культуры эпох и стран. Герой охарактеризован и как субъект культуры.

Герой исследован не только как тип личности, но и в других аспектах, т.е. комплексно, междисциплинарно.

Дар харизмы рассмотрен как неотъемлемый признак героической личности.

Выявлены общечеловеческие черты героической личности.

Определены и соотнесены различные типы героев и обозначено их место в культурно-историческом процессе через фиксацию в мифе, эпосе и т.д.

Показана связь становления героического сознания и самосознания с уровнем социализации, индивидуации и культурации личности.

В работе доказано, что героизм не есть нечто окончательно ушедшее в прошлое, а живое явление культуры, которое следует поддерживать и развивать.

Положения, выносимые на защиту.

1.   В диссертации устанавливается, что сакрализация образа героя в мифе
играла    важнейшую    роль    в    традиционных    культурах,    обеспечивая    их
формирование   (создание   системы   ценностей),   защиту   и   распространение;
формируя основы цивилизации. Раскрытие образа героя как смыслового центра
мифа дает ключ к раскрытию смысла героизма вообще.

2. В процессе социокультурной динамики героизм обусловливает
характер культуры, приобретая разные формы, которые выступают как ответ
на «вызов времени» (реакция на потребности культуры).

3.                      В периоды аномии, распада принятых традиций и норм,   происходит
деградация     общественных     отношений.     Этот     процесс     сопровождается
активизацией   мифологического мировосприятия   и усилением   потребности в
новом культурном   герое и новом идеале.    Функцию разрушения устаревшего
идеала, «демифологизации» и «дегероизации» деятельности его адептов берет на
себя критическая личность (так наз. герой-трикстер).

4.                      Самоосуществление   героической    личности    (культура)    связано    с
преодолением стереотипов обыденного сознания (цивилизация). Трагедия героя
состоит в его включенности в        диалектическое противостояние     между
культурой   и   цивилизацией,   и   через   это   трансформируется   и   развивается
культура.

5.                      Современные   средства   массовой   информации,   существующие   по
законам рынка и   обслуживающие «цивилизацию потребления»,   продуцируют
псевдогероические   образцы.   Раскрытие   технологий   героизации   позволяет
каждому противостоять навязыванию ложных ценностей и ориентиров.

Практическая значимость работы:

Материалы диссертации могут быть использованы в преподавании культурологии, социальной философии, этики, социологии, политологии. Особо следует выделить значение диссертации для воспитания нравственной личности, которая была бы устремлена к возвышенным идеалам героизма. Работа имеет так же значение для деятельности СМИ, поскольку возрождает интерес к феномену героизма в условиях формирования гражданского общества.

Апробация работы. Основные положения диссертационного исследования были апробированы автором на международных, республиканских и региональных научно-теоретических и научно-практических конференциях: «Культурологические аспекты развития Западной Сибири» (Тюмень, 1998г.); «Теория и экология разума» (Тюмень, 2000 г.); «Ломоносовские чтения» (Москва, 2000г.); «Философское осмысление судеб цивилизации» (Москва, 2001г.); «Северный город: проблемы образования, воспитания, развития» (Нягань, 2001г.). Результаты диссертационного исследования были предметом обсуждения на заседаниях кафедры философии ИППК МГУ им. М.В. Ломоносова, кафедры гуманитарных дисциплин ТГИИК, кафедры гуманитарных дисциплин филиала ТюмГУ в г. Нягань, кафедры философии ТюмГУ.

Структура и объем диссертации.

Работа состоит из введения, двух глав, заключения, списка литературы, включающего 190 наименований. В том числе 16 источников иностранной литературы. Содержание диссертации изложено на 160 страницах текста, библиография занимает 13 страниц.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во Введении обосновывается актуальность темы, раскрывается сущность проблемы исследования и определяется степень ее научной разработанности, формулируются цель и задачи исследования, излагаются основные методологические принципы, научная новизна и практическая значимость работы, а также положения, выносимые на защиту.

В первой главе «Проблема героизма в культурологии» ставится задача определения содержания и сущности таких понятий, как «герой», «героизм», «героическое», «подвиг», «подвижничество» в истории научно-философской мысли; через рассмотрение изменчивости форм и способов проявлений героизма в европейской культуре и посредством выявления специфики отражения героического в обыденном сознании. Многообразие трактовок понятия «герой» в истории научной и философской мысли связано с позицией исследователя; так, на формирование представлений о героизме большое влияние оказывали исторические условия и тенденции, обыденные и научные взгляды эпохи. Согласно воззрениям Дж. Бруно, Т. Карлейля, Г. Гегеля и многих других философов, герой в истинном смысле - это великий человек, личность, решающим образом повлиявшая на ход и направленность исторического процесса благодаря самореализации в культуре (и даже самопожертвованию) во имя духовно-нравственных ценностей. Таким образом, исследование образа героя - это исследование истоков человеческого величия, выявление его значения для развития культуры.

Однако представление о содержании человеческого величия так же претерпевало изменения. До Нового времени считалось, что величие индивида проявляется в сознательном служении «сверхличностному» началу, трансцендентным целям (Богу, идеалу, государству, историческому прогрессу), что обусловливало способы самореализации личности, формировало ее характер. В конце XIX-XX столетии, в связи с упадком рационализма, все чаще истоки духовной мощи (харизмы) видят в следовании человека своей внутренней природе, т.е. началу иррациональному, - здесь уже личность самоутверждается через созидание в социуме собственной индивидуальности, а служение общественным идеалам отходит на второй план.

Для европейской культуры характерно то, что в ней - начиная еще с античности, - стало формироваться личностное начало в человеке, требующее преодоления сковывающих дух и свободу условностей и табу. Это способствовало интеллектуальному и мировоззренческому «перерастанию» героической личностью (личностями) уровня своей социокультурной среды. Что

несло не только завоевания и динамизм культуре, но и - посредством переосмысления традиционных ценностей и идеалов - порождало неустойчивость и хаотизацию общества, кризисы в самой культуре и поиск новых основ бытия. В культуре Европы неоднократно происходило переосмысление образа и «местонахождения» надличностных (трансцендентных) сил, возобновлявшее поиск «царства свободы и счастья», что и порождало изменчивость форм самого героизма - служения и многообразие способов выражения личностного начала в культуре. Герой античности (и эпический герой), рыцарь, дворянин - все они являют собой человека-индивидуалиста с «секуляризованным» духовным миром, «нецелостным» из-за частичного разрыва духовных связей с родом, а потому находящегося в поиске утраченного «душевного рая» (гармонии чувств и разума).

Исследуется феномен многомерности проявлений героизма в реальной жизни и многообразия представлений о героях в обыденном сознании. Соотносятся понятия «герой» и «подвижник», «героическая личность» и «харизматическая личность»... Определяется общекультурная значимость подвига: она состоит, прежде всего, в том, что через подвиг проявляется нравственная сущность человека-героя, утверждается ценность человеческой жизни и значимость для ее полноценного существования духовных ценностей. Кроме того, выявляется смысловая параллель между образом героя в жизни и героем художественного произведения.

Поклонение герою и героизм - не равнозначные феномены. Героизация связана с потребностью социума (толпы) в герое-вожде, лидере, причем подлинным героем тот может и не быть (поэтому сегодня больше употребляется понятие «харизматическая личность», не содержащее моральной оценки, от которой не свободно понятие «герой»). Толпа бессознательна, аффективна и нуждается в руководящем личностном (разумном) начале. Этология и социология исследуют именно феномен героизации как выражение потребности общества в «образцах для подражания» (М. Оссовская, Н. Михайловский, П. Сорокин и др.). Психоанализ в этом случае становится важнейшим методом для раскрытия функций героизации и значения образа героя для существования и развития как первобытных культур, так и современной европейской культуры, сохраняющей в коллективном

бессознательном героические архетипы. Последние же не являются неизменными, а непрерывно трансформируются под воздействием изменений в самой культуре. В коллективной памяти народа, в мифологии, сохраняются как негативные, так и позитивные образы харизматических личностей, но именно те из них, что оставили позитивный след, входят в историю и культуру как герои.

В диссертационном исследовании определяется место героизма в культурно-историческом бытии европейских народов. В целом, специфика героизма состоит в том, что это яркий и экстремальный способ объективации в подвиге нравственного величия личности, что имело существенное значение для культурного развития народов Европы и России. Обнаруживается, что в становлении героических характеров играли большую роль: наличие возвышенных идеалов, индивидуальная потребность в самоутверждении, самоуважении, самореализации; испытание в экстремальной ситуации, способствующее физическому и духовному «самособиранию» личности. Героическая личность, стремясь к свободе и самоосуществлению, внутренней целостности, гармонии и счастью, вынуждена преодолевать несовершенства мира, тем самым изменяя его. Подвиг, утверждающий общезначимые ценности (общезначимость их в том, что выражают устремления и идеалы многих или почти всех людей), рассматривается как прорыв к свободе и справедливости, что вызывает у людей чувство сопереживания герою (идентификацию) и эстетическое переживание возвышенного: очищение - катарсис укрепляет веру в возможности человека и надежду на лучший мир.

Во второй главе «Онтология героизма» ставится задача раскрытия генезиса, содержания и специфики бытия героизма как позитивной нравственной деятельности, в связи с развитием культуры народов Европы и России. Данная задача требует выявления глубинных связей личности со своей социокультурной общностью. Эта задача по-разному решалась в науке и философии. Но зачастую происходила либо абсолютизация роли личностного начала (что вело к обожествлению образа героя), либо абсолютизация безличностных сил Божественного Провидения, Мирового Разума, потребностей массы и т.п. - (что вело уже к умалению роли личностного начала в истории).

В исследованиях социологов, обращавшихся к анализу подвига, поступки человека оказываются жестко детерминироваными социальными факторами и обусловленными системой «кар и наград», исходящих от социокультурного организма (П. Сорокин). При этом не просматривается позитивная роль личностного решения. Попытка исследовать явление, например героизации, максимально освобождая его от моральной оценки, приводит к идее героя только как «двигателя толпы», что так же ведет к утрате истинного героизма и образа героя как великой позитивной в нравственном смысле личности, - в таком случае героем может выступать и злодей (Н. К. Михайловский). По-своему решался вопрос о нравственной связи героя и общества в советском марксизме, но здесь личность тоже оказывалась лишь выразителем потребностей общества - народной массы, и происходило обесценение личностного начала в культуре. Героизм же выражается не только в следовании героя требованиям общества, но и, порою, в позиции человека «по ту сторону» привычных норм и представлений, делая его борцом с «косностью масс» (Д. Бруно). Через противостояние устаревшим взглядам, ставшим тормозом общественного развития, происходит раскрытие потенциала культуры, - поэтому судьбы героев зачастую оказываются трагичными.

Плодотворным для раскрытия глубинной нравственной связи личности и общества является применение не только социологических подходов, но и обращение к психоанализу, этнографическим работам, исследованиям архаических культур и мифологий (для которых органичен образ героя). Этот синтез научных подходов позволил:

1) выявить смысл сакрализации подвигов и образов героев, через понимание
социокультурной общности как целостного организма, с ее внутренними
регулирующими - через мораль и нравственность - механизмами;

2) раскрыть особенности процесса становления героического сознания и этапы
роста самосознания личности (и в этом важнейшую роль приобретают герои -
«личностные образцы»);

3) проследить метаморфозы героического мифа через понимание его как
выражения ментальности (души) человеческого сообщества в процессе

исторического изменения и развития культуры, а кроме того, коллизий, связанных с этим.

А «подведение» под исследование культурологической основы, т.е. рассмотрение указанных выше явлений и процессов через призму понимания общества как целостного, многомерного и изменчивого (развивающегося) организма (системы) с присущей ему уникальной культурой, не только отражающей эти изменения и метаморфозы, но и стимулирующей или тормозящей их, - все это позволило выявить значение героизма и героев разных типов для европейской культуры. Так, исследование героизма в культуре Европы и России становится исследованием особенностей и этапов творения героическими личностями культуры посредством их влияния на сообщество людей, и наоборот, где сама культура выступает как «внутренний мир человека (душа) и выраженность этого мира во внешних формах» (П. Сапронов).

Выявление смысла «образа мира» (мифологического образа родного сообщества), присущего как индивидуальной психике человека, так и сообществу людей - как основы отделения добра от зла, ориентации в мире и ценностях, задающей критерий моральной оценки и отделения «своих» от «чужаков» - позволяет определить роль архетипов (Родины, матери - земли, божественного отца, единородного братства…). Смысловым центром «образа мира» («материнской» культуры), является образ одухотворенного героя -первопредка или мессии, направляющего и руководящего деятельностью обычного человека. Героизм (и даже готовность к подвигу - самопожертвованию), по сути, оказывается направленным на сохранение и укрепление жизнеспособности и гармонии общественного целого, даже ценой жизни отдельных индивидов; обычно он являлся (особенно в древности, в периоды «детства народов», согласно Д. Вико) в высшей степени желательным для общества, так как гарантировал его выживание. Героическое, предполагающее «выход» за пределы защищенного мира, и сакрализация подвига дает надежду на воскрешение духа героя, что придает собую значимость героическим деяниям в пользу социокультурной общности и делает опасное предприятие желанным, вытесняя чувство страха и побуждая человека к самосовершенствованию.

Поэтому значимость человека для общества определяет его место в социальной иерархии (социальный статус) и оказывается напрямую зависимым от способности человека к героизму, его способности брать на себя ответственность за жизнь и судьбу других людей и даже общественного целого. Масштаб социального признания можно соотнести с социальной значимостью утверждаемой подвигом ценности и масштабом (высотой) героического самопожертвования во имя этой ценности. Определяется два основных типа (уровня) героизма, различение которых присутствует уже в работах Г. Гегеля, С. Булгакова, В. Ленина и других авторов, -причем, отношение к ним не равнозначное, зависящее от мировоззрения самих авторов и от конкретно-исторических условий. В Новое время, обычно какой-либо один из них признается истинным, другой же объявляется ложным, - это:

а) «героизм вождей» (выдающихся личностей) - «двигателей истории» (Г. Гегель, Т. Карлейль); «интеллигенский героизм» (как проявление «исторической нетерпеливости», волюнтаризм - С. Булгаков),

б) подвижничество (С. Булгаков); «героизм будничной работы», «массовый героизм» (В. Ленин, советский марксизм); «героизм лести» (Г. Гегель); «героизм подчинения» (Д. Бонхеффер).

В целом, несмотря на некоторые различия в «смысловых оттенках» внутри градаций, первый (а) направлен не только на служение обществу, но и на изменение «образа мира», второй (б) - на сохранение и защиту, служение в рамках определенной системы ценностей. Героизм вождей, выдающихся (великих) личностей, внутренне связан с понятием «культурный герой» и является важнейшим культурообразующим фактором.

Исторически одной из важнейших архаических форм самосознания народа, концентрирующей в себе коллективный образ самой общности, являлся героический миф, повествующий о божественном человеке - первопредке -культурном герое. Мифологическое мышление именно с образом героя -первопредка (и через свою идентификацию с ним) связывает систему ценностей данного сообщества, что и обеспечивает его единство, выживание и жизнеспособность. Существование и развитие культуры неразрывно связано с фазами жизни ее мифологии, сакрализацией и десакрализацией ее богов и героев,

поддерживающих и олицетворяющих ценности данного общества. Процесс дегероизации - десакрализации в европейской культуре оказывается напрямую связанным с накоплением эмпирического и научного знания, и знаменует собой упадок культуры, поддерживаемой «старыми» богами и героями, что ведет к хаотизации и даже гибели, вследствие ослабления жизнеспособности и утраты сопротивляемости влиянию извне, общественного организма.

Миф направлен не только на формирование «образа мира»: через него осмысливается становление личности и ее роль в социокультурном процессе. Культурный герой является динамическим центром мифа, а его превращения и путешествия отражают разные стороны бытия культуры: становление и упадок, гибель и возрождение, изменение мироощущения человека в этом процессе. Историческая личность, ставшая истоком нового сообщества (единства) людей и новой культуры, передает культуре свои черты, а впоследствии мифологизируется, становясь культурным героем и даже божеством (Будда, Иисус Христос…).

Воспитание обычного человека идет, в первую очередь, через усвоение личностных образцов, становящихся «духовными отцами» растущему сознанию. Через миф и сопереживание, идентификацию с героем идет процесс становления и взросления личности, происходит присвоение ценностей героя личностью (но истинное взросление - зрелость, состоит именно в обретении самостоятельности или, даже духовном «перерастании» почитаемых ранее личностных образцов через переосмысление ценностей, в создании собственного «образа мира»!).

Сильная мистическая личность, с проявленными архетипами, имеющая большой опыт «выхода» в «надындивидуальный уровень», ощущает глубокие связи со своим сообществом и чувство личной ответственности за судьбу людей. Ощущая упадок культуры, что связано с обесценением (десакрализацией) и разрушением прежнего мировоззрения и разрывом нравственных связей между людьми, ввергающими общество в хаос, она оказывается способной (ввиду восприятия реальности как экстремальной ситуации) наполнить новым содержанием символы коллективного мышления посредством создания общественного идеала. Героической личность признается потомками лишь в том случае, если идеал прогрессивен и отвечает потребностям времени, и если для его достижения

избирались благородные средства. Так концентрация в человеке нравственно-культурного начала и его действие во благо общества предстает важнейшим двигателем культурного процесса.

Развитие европейской культуры сопряжено с развитием - через переосмысление - тех образов и смыслов (архетипов), которые возникли еще в архаике, и, в первую очередь образов богов - прародителей, как зафиксированное образное выражение незыблемых устоев (ценностей) сообщества, и героев - как выражение коллективной души этого сообщества в действии, движении. В таком аспекте мифологический (культурный) герой во всех проявлениях борьбы выражает диалектическое противостояние культуры и цивилизации.

В исследовании отмечается, что обычно при усилении цивилизационных аспектов культуры, при развитии государства, происходит вытеснение «динамичного» начала в человеке как трансформирующего - разрушительного начала; либо подчинение его целям цивилизации. Но развитие европейской культуры осуществлялось именно при задействовании резервов внутреннего потенциала человека, активизации в нем героического начала, становящегося «ответом» на «вызов» времени (потребности культуры). А так как каждая историческая эпоха становилась испытанием на жизнеспособность для культур Европы и России, в них возникло и многообразие героических образцов, становящихся «точками опоры» для народов этих культур.

Героическое сознание, постоянно преобразующее культуру и формирующее новый тип личности, способствует созданию новых, более прогрессивных культурных пластов, обеспечивая многоцветье и многообразие мировых культур и культурных форм. Высокие культуры (одухотворенные, нравственно оформившиеся) формируются благодаря самореализации великих личностей, которые через высвобождение потенциала своего и сообщества и концентрацию (сублимацию) его на единой духовной цели - общественном идеале, совершают прорыв к новой форме человеческого бытия и свободы.

Современная культура, находящаяся в кризисе, вызванном борьбой рационального и иррационального начал в человеке и самой культуре, порождает потребность в переосмыслении классических образов героев применительно к

новой ситуации. Возникает потребность в возврате от абстрактных рационализированных идеалов и идеологий, низводящих человека к роли безликого «винтика» в социуме, порою даже «героизирующих» вражду, жестокость и насилие, и от прагматичных ценностей бездушного потребительства к собственно человеку и подлинной духовной близости между людьми. На этой основе возможно возрождение подлинного героя - великой личности, обладающей широким мировоззрением, сочетающей в себе разум и любовь к людям, самоосуществляющей себя в борьбе с тем, что ведет к гибели духовного начала и величия личности.

Но современная европейская цивилизация, с ее массовой культурой, которая существует по законам рынка, переводит интересы обычного человека не в сферу смысложизненных вопросов, а в погоню за тем, что еще несет в себе отпечаток культуры, пусть и омертвевшей (материальные блага). И в этой погоне за «призраками», действительно, может быть утрачен «человеческий облик» мира, где жизнь субъекта («быть») все чаще подменяется средствами к жизни («иметь»), по Э. Фромму. Поэтому расцветает новая мифология с новыми героями, которые нацелены, прежде всего, на достижение сугубо эгоистических целей и успеха в общеупотребительном смысле.

В истории российской культуры Европа периодически становилась тем «культурным героем», ориентируясь на которого, она коренным образом преобразовывала свое бытие. В конце ХХ века в России возобновился поиск жизненных смыслов и культурных образцов, адекватных новым реальностям. Героическое сознание России должно формироваться на основе достижений и ценностей как Европы и других регионов мира, так и собственного исторического прошлого, включая недавнее прошлое. Особую роль в жизни России приобретает формирование ответственной, духовно развитой, разумной личности, необходимой для становления гражданского общества и участия в «мироустройстве» всех общественных и экологических сфер.

Межцивилизационный период в России характеризуется активным поиском человеком новых основ бытия, нового «образа мира» и нового идеала человека, носителя российских ценностей. Особенность настоящего героя в том, что он

являет собой образец нравственного величия человека, устремленного к многогранной свободе и полноте бытия, преодолевающего ограничивающие обстоятельства своего времени и - благодаря личностной самореализации во благо людей - становящегося его величайшей ценностью.

В заключении подводятся итоги исследования, определяется их научное,
педагогическое, практическое значение для решения современных наиболее
актуальных задач, намечаются перспективы дальнейшей философско-

культурологической разработки темы.

Основные идеи диссертации отражены в следующих публикациях:

1. Кривощекова Г.А. Героика непреходяща //Культурологические аспекты
развития Западной Сибири: Материалы Всероссийской научно-практической
конференции «Гуманитарные (культурологические) аспекты развития Западной
Сибири» /Отв. ред. Е.А. Клименко. - Тюмень: Тюм ГУ, 1998. - 0,25 п.л.

2. Кривощекова Г.А. В поисках героя «негероичного» времени //Теория и
экология разума: Материалы Всероссийской научно-практической конференции.
Вып.8 /Отв. ред. К.Г. Рожко. - Тюмень: Тюм ГУ, 2000. - 0, 45 п.л.

3. Кривощекова Г.А. Природа героических образов //Философское осмысление
судеб цивилизации: Тезисы 14-й научно-практической конференции кафедры
философии РАН 23 - 30 января 2001 года. Ч.2 /Отв. ред. Э.В. Гирусов. - М.: Изд-во
РАН, 2001.-0,35 п.л.

4.        Кривощекова Г.А. «Божественное право» как основа героической харизмы //
Теория   и   экология   разума:   Материалы   Всероссийской   научно-практической
конференции «Язык культуры и культура языка». Вып 9   /Отв. ред. К.Г. Рожко. -
Тюмень: Вектор Бук, 2001. - 0,25 п.л.

5. Кривощекова Г.А. Символы и идеалы в становлении национальной
идентичности // Теория и экология разума: Материалы Всероссийской научно-
практической конференции «Язык культуры и культура языка»: Вып.9./ Отв. ред.
К.Г. Рожко. - Тюмень: Вектор Бук, 2001. - 0, 25 п.л.

Диссертация выполнена на кафедре культурологии Тюменского государственного института искусств и культуры

Официальные оппоненты:

доктор философских наук, профессор Губин Валерий Дмитриевич доктор исторических наук, профессор Еманов Александр Георгиевич доктор философских наук, профессор Полищук Виктор Иванович

Ведущая организация: Уральский государственный университет имени А.М. Горького

Защита состоится 17 декабря 2004 года в 10.00 часов на заседании диссертационного совета Д 212.274.02 по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора философских наук при Тюменском государственном университете (625003 Тюмень, ул. Перекопская 15а, ауд. 215)

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке Тюменского государственного университета

Автореферат разослан 12 ноября 2004 г.

Ученый секретарь

диссертационного совета,

доктор философских наук,

профессор Халин СМ.

3 ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Актуальность темы исследования. По мере своего развития культура все более и более перемещается на авансцену человеческой истории. Явления, свойственные данному процессу, так же как и наблюдающийся крайний «разброс» их оценок и интерпретаций, делают задачу ее осмысления в особенности необходимой и актуальной.

С одной стороны - чуть ли не трюизм - констатации «кризиса культуры», особенно на фоне реалий последнего века минувшего тысячелетия, которые к ней, культуре, в ее собственном смысле, казалось бы, никакого отношения не имеют и, в крайнем случае, могут быть истолкованы как извращения самой природы человека: мировые войны, социальные революции и потрясения, господство тоталитарных режимов, терроризм, угроза ядерного апокалипсиса и всеобщей экологической катастрофы, вымирание от голода и болезней миллионов людей, пароксизмы бескультурья и крайних форм вандализма и т.д., и т.п. (И. Хейзинга, П.А. Сорокин, Э. Левинас, П.А. Сапронов и др.). Достаточно показательным является и разрабатываемый в самых разнообразных формах постмодернистский постулат о «закате» и даже «смерти» человека как субъекта, «автора» современной культуры, под репрессивным воздействием этой самой культуры (Р. Барт, М. Фуко и др.).

С другой стороны, целый ряд исследователей считает возможным занимать в этом отношении более оптимистичную позицию, настаивая на необходимости признать в качестве состоявшегося и вполне очевидного факта не только «решающий сдвиг от социально-структурной к социально-культурной истории» (Л.П. Репина), но и, более того, «всеобщность» культуры как основы бытия человека в мире (В.С. Библер, В.П. Визгин и др.).

Что представляет собой культура как понятие и как реальность? Каков исходный принцип ее сущностного постижения? Каково ее место в системе бытия как такового? Каковы ее собственные формы бытия и механизмы воспроизводства? Каковы ее истоки, возможности, угрозы и перспективы? Присущи ли культуре какие-либо специфические особенности, которые бы ограничивали или вообще исключали возможность ее научного постижения? - Таков далеко не полный перечень вопросов, императивно требующих решения.

Современное состояние разработки проблематики, связанной с изучением культуры, способно поразить даже самое смелое и богатое воображение. Достаточно отметить, что только для фиксации представленных в литературе определений культуры необходимо, пожалуй, уже четырехзначное число. Данное обстоятельство можно, как это чаще всего и делается, оценивать в качестве положительного, говоря о «многогранности», «всеохватности» и т.п. этого термина. При этом,

однако, невольно возникает целый ряд весьма и весьма не простых вопросов. Как возможна наука, претендующая на выявление закономерностей изучаемого предмета, при такой его неопределенности и расплывчатости? Если справедливо мнение о том, что «движение» науки, взятое в его собственной внутренней определенности, есть, в конечном счете, не что иное как процесс развертывания ее исходного понятия, то не находится ли культурология как наука о культуре в плохо осознаваемом кризисе? Может быть, если говорить по существу, речь должна идти уже не только и не столько о «многообразии интересов», сколько о вполне определенных трудностях и проблемах современного состояния научного постижения культуры?

Не разделяя, даже сколько-нибудь отдаленно, стремления драматизировать ситуацию, следует все же отметить, что мировоззренческо-методологические основы изучения культуры настоятельно требуют рефлексии на предмет их концептуализации. Более того, по мере развития любой науки ее внутренняя потребность в рефлексии относительно своих оснований не только уменьшается, но и, наоборот, возрастает. Всякое действительное движение вперед здесь с необходимостью предполагает постоянное возвращение к своим собственным первоистокам, их воспроизводство и развитие. Культурология как наука в этом отношении, очевидно, не может быть исключением.

Степень разработанности темы. Анализ освоенной автором отечественной и зарубежной литературы позволяет выделить четыре достаточно определенно сложившихся направления концептуального представления культуры: теоцентризм, натуроцентризм, социоцентризм и антропоцентризм.

В рамках теоцентристского направления культура трактуется как реализация сверхъестественных, божественных сил; основа ее возникновения и развития усматривается в разнообразных формах культовой деятельности; ее подлинным субъектом, носителем считается та или иная религиозная общность; основной чертой - сакральность; основной формой бытия - символ; основной функцией - сиг-нификационная, или символическая (Ж. Маритен, П. Тейяр де Шарден, П. Тиллих, В.С. Соловьев, В.В. Розанов, П.А. Флоренский, И.А. Ильин, А.В. Мень, П.А. Сапронов и др.).

В рамках натуроцентристского направления культура трактуется как реализация естественных, природных сил; основа ее возникновения и развития усматривается в разнообразных формах биофизических процессов; ее подлинным субъектом, носителем считается та или иная природная общность; основной чертой - витальность; основной формой бытия - вещь, или «артефакт»; основной функцией - защитная, или жизнеобеспечивающая (Ф. Ницше, В. Дильтей, А. Бергсон, Г. Зим-

мель, З. Фрейд, О. Шпенглер, Дж. Фейблман, Л.Н. Гумилев, А.И. Пушкарь, М.Н. Эпштейн и др.).

В рамках социоцентристского направления культура трактуется как реализация общественных, социальных сил; основа ее возникновения и развития усматривается в разнообразных формах трудовой деятельности; ее подлинным субъектом, носителем считается та или иная социальная общность; основной чертой - социальность; основной формой бытия - норма; основной функцией - нормативная, или регулятивная (К.Г. Маркс, Э. Дюркгейм, К. Леви-Стросс, П.А. Сорокин, А. Моль, Б.С. Ерасов, Л.А. Зеленов, Н.С. Злобин, Л.Е. Кертман, Л.Н. Коган, Э.С. Маркарян, А.А. Радугин, А.Ф. Еремеев, К.Г. Рожко, А.Я. Флиер и др.).

В рамках антропоцентристского направления культура трактуется как реализация сущностных сил человека; основа ее возникновения и развития усматривается в разнообразных формах игровой деятельности; ее подлинным субъектом, носителем считается отдельно взятый человек; основной чертой - элитарность, или индивидуальность; основной формой бытия - ценность; основной функцией - че-ловекотворческая (М. Шелер, Х. Плеснер, А. Гелен, А. де Бенуа, Й. Хейзинга, Х. Ортега-и-Гассет, Ж.-П. Сартр, Г. Риккерт, Г. Гессе, П.С. Гуревич, А.В. Павлов, К.А. Свасьян и др.).

Каждое из данных направлений заключает в себе достаточно емкий мировоз-зренческо-методологический потенциал и должно быть со всей тщательностью «взвешено» на предмет свойственной ему претензии быть единственно истинным или более истинным по сравнению с другими. Необходима, следовательно, выработка такой исследовательской позиции, которая позволила бы осуществить данную методологическую процедуру вполне корректно, исходя из достаточно строгого и концептуально выверенного основания. Это тем более важно, поскольку, так или иначе, наблюдаются и разнообразные варианты промежуточных подходов и точек зрения: тео-натуроцентристские (Н.Я. Данилевский), тео-антропоцентрист-ские (Н.А. Бердяеев, Г. Марсель,), тео-социоцентристские (А.Дж. Тойнби), социо-натуроцентристские (Л.А. Уайт) и другие, в особенности, социо-антропоцентрист-ские (В.М. Межуев, В.В. Сильвестров, М.Б. Туровский, Э.Е. Платонова).

Проблема диссертационного исследования - концептуализация мировоззрен-ческо-методологических основ постижения культуры; цель - разработка «культу-роцентристской», системно-синтетической по своему характеру, концепции культуры.

Проблема и цель исследования предопределили постановку и решение следующих его основных задач:

- выявить основные этапы становления научного способа постижения куль
туры;

- оценив эвристические возможности основных направлений исследования
культуры, найти надежное основание для выработки системно-синтетического их
представления;

- определить статус культуры в структуре бытия как такового и, исходя из
этого, рассмотреть статус и структуру культурологии как науки;

- обосновать возможность системного представления основных форм бытия и
функционирования культуры;

- выработать основание для системного представления основных видов куль
туры и механизмов ее воспроизводства;

- разработать модель становления и развития культуры, позволяющую вы
явить ее истоки, основные исторические типы и перспективы.

Объектом исследования является наличное многообразие мировоззренческо-методологических основ постижения культуры, а его предметом - концептуализация культуроцентризма как системно-синтетического направления, нацеленного на сущностное постижение культуры.

Гипотеза исследования: культура - это некоторая специфическая реальность, обладающая своей собственной сущностью и принадлежащими ей формами бытия, структурой, функциями, механизмами воспроизводства, генезисом, историческими типами, тенденциями и перспективами развития. Сложившиеся направления концептуального представления культуры не могут быть одинаково полностью истинны, но в то же время каждое из них не может быть и абсолютно ложным, содержит в себе определенный «момент истины», который может быть выявлен, удержан и сопряжен с подобными моментами всех других направлений.

Методологические основы исследования. Концептуализация мировоззрен-ческо-методологических основ постижения культуры предполагает использование такой методологии, которая учитывала бы уровень сложности проблемы. Как следствие, в диссертации сочетаются два основных подхода: деконструктивный и диалектический. Первый, понимаемый как рефлексивно-аналитическое отношение к наличному многообразию мировоззренческо-методологических основ постижения культуры, позволяет привести каждую из рассматриваемых точек зрения к ее так или иначе проявляющимся основным концептам; выявить меру ее методологической проработанности и адекватности исследуемому содержанию. Второй, понимаемый как рефлексивно-синтетическое отношение к содержанию исследуемого предмета, позволяет реализовать достаточно широкий набор основных методологических принципов, необходимых для достижения цели исследования: объектив-

ности, тождества противоположностей, взаимосвязи, развития, всесторонности, системности, конкретности истины, единства абстрактного и конкретного, логического и исторического и т.п.

Научная новизна исследования определяется как самой сущностью авторского подхода к рассмотрению проблемы, так и содержанием вытекающих из него основных положений и выводов. Названная выше цель исследования, конкретизируемая в целом ряде его задач, ранее другими авторами специально не ставилась. Диссертация является первой системно-синтетической концептуализацией «куль-туроцентризма» как мировоззренческо-методологической основы постижения культуры в качестве исходного, центрального и предельного понятия.

Автор полагает, что элементами новизны в настоящей работе является также то, что в ней:

- с учетом последних достижений в области методологии науки рассмотрено
становление и место культурологии как науки о культуре в общей системе совре
менного научного знания, выявлена ее внутренняя и внешняя структура;

- исходя из единых параметров, определено и изложено концептуальное со
держание основных направлений, сложившихся в изучении культуры, предложено
основание их системно-синтетического представления;

- выявлены основные подходы к определению онтологического статуса куль
туры; в качестве методологического требования сформулирован исходный прин
цип ее сущностного постижения как многообразного, но неразрывного в своих
проявлениях единства материального и духовного;

- проанализированы подходы и выработано единое основание для определе
ния основных видов культуры и механизмов ее воспроизводства;

- предложена «троичная» структура человеческой деятельности, исходя из ко
торой выявляется неразрывное единство культуры как субъективированного объ
екта и объективированного субъекта, характеризующее специфический способ ее
бытия;

- проанализированы подходы и выработано единое основание для системного
представления основных форм бытия и функционирования культуры;

- в сопряжении с представлением о биосоциокультурной природе человека и в
соответствии с триадой «единичное - особенное - общее» разработана общая мо
дель становления и динамики развития культуры.

На защиту выносятся следующие основные положения: 1. В становлении культурологии как науки о культуре выделяются четыре основные стадии: формирование исходных предпосылок (до середины XVII века) -фиксация и описание отдельных разнообразных форм проявления культуры; на-

чало процесса становления (середина XVII века) - выделение культуры в качестве самостоятельного объекта изучения; собственно процесс становления (середина XVII века - семидесятые годы XIX века) - формирование предметных и методологических основ изучения культуры; оформление (семидесятые годы XIX века) культурологии как науки, имеющей свой собственный предмет, исходный методологический инструментарий и некоторую совокупность базисных понятий.

2. В системе современного научного знания может быть выделено четыре ос
новные подсистемы, каждая из которых имеет предметом своего изучения один из
основных видов бытия как такового: естествознание (естественные науки), предме
том изучения которого является природа; социология (социальные науки), предме
том изучения которой является общество; антропология (гуманитарные науки),
предметом изучения которой является человек; и культурология (науки о куль
туре), предметом изучения которой является культура.

3. Структуризация культурологии предполагает два основных «среза»: внут
ренний (метатеоретическая культурология, или философия культуры; теоретиче
ская культурология, или теория культуры; эмпирическая культурология, или фено
менология культуры) и внешний, формирующийся как результат взаимопроникно
вения культурологии и естествознания (экология культуры и культурная экология,
география культуры и культурная география), культурологии и социологии (куль
турная социология и социальная культурология), культурологии и антропологии
(культурная антропология и гуманитарная культурология). Историю культуры (ис
торическую культурологию) вполне логично рассматривать, во-первых, как собст
венно культурологическую дисциплину, во-вторых, - как «переходную» между
теорией культуры и феноменологией культуры.

4. При всей своей «несводимости друг к другу» основные направления изуче
ния культуры могут быть поняты как имеющие один и тот же объект, но на разных
уровнях его предметного постижения. Будучи изначально результатом реализации
сущностных сил человека («истина антропоцентризма»), культура является осно
вой его бытия в мире и, тем самым, реальностью, опосредующей взаимодействие
человека и с природой («истина натуроцентризма»), и с обществом («истина со-
циоцентризма»), выступая одновременно предпосылкой его становления и разви
тия как существа «заданного» самим собою самому себе в качестве своего собст
венного «идеального проекта» («истина теоцентризма»), - таковы возможные кон
туры «культуроцентризма» как искомого синтеза основных направлений постиже
ния культуры.

5. Как один из основных видов бытия, культура в своем исходном сущност
ном определении есть единство материального и духовного, а каждый ее вид -

практический (в модусах блага и справедливости), ценностно-ориентационный (в модусах добра и красоты), познавательный (в модусе истины), - будучи специфическим единством того и другого, есть результат деятельной реализации соответствующей сущностной силы человека.

6. Поскольку в «S - OS/SO - O»-модели человеческой деятельности культура
по способу своего бытия и функционирования есть в своей асимметричной «дву-
ипостасности» единство объективированного субъекта и субъективированного
объекта, следовательно, и любая ее форма - «вещь», «норма», «ценность», «сим
вол» - также должна быть понята и представлена как единство того и другого, а
специфика каждой из них - как тот или иной вид этого единства;

7. Среди возможных моделей, позволяющих выявить становление, основные
исторические этапы и возможные перспективы развития культуры, наиболее емкий
эвристический потенциал присущ модели, несущую конструкцию которой состав
ляет представление о биосоциокультурной природе человека, разворачивающейся
в историческом контексте в соответствии с триадой «единичное - особенное - об
щее».

Апробация основных результатов исследования. Результаты диссертационного исследования представлены в двух авторских монографиях «Пролегомены к культурологии» (Тюмень: Издательство Тюменского государственного университета, 2002. - 144 с.) и «Онто-логика культуры» (Тюмень: Издательство Тюменского государственного университета, 2004. - 164 с.), в главе первой «Эпистемология культуры» и главе второй «Онтология культуры», опубликованных автором в коллективной монографии «Культура и ее виды» (Тюмень: Вектор Бук, 2002. - С. 3-51), а также в коллективном учебно-методическом пособии «Бытие и небытие» (Тюмень: Издательство ТГИИК, 2004 г.). Положения и основные идеи исследования отражены в статьях, докладах и сообщениях автора на научных и научно-практических конференциях, среди которых - Международная конференция «Проблемы культурогенеза и культурное наследие» (Санкт-Петербург, 1993 г.), Международная научная конференция «Межкультурные коммуникации как фактор открытости региональной культуры» (Томск, 15-17 октября 2003 г.), Международная научно-техническая конференция «Нефть и газ Западной Сибири» (Тюмень, 12-13 ноября 2003 г.), I Международная научная конференция «Деятельностное понимание культуры как вида человеческого бытия» (Нижневартовск, 17-18 декабря 2003 г.), Интернет-конференция «Историческая культурология: предмет и метод», организованная Институтом «Открытое общество» (Фонд Сороса) - Россия и Российским институтом культурологии Министерства культуры РФ с 1 ноября по 30 декабря 2002 года на информационно-образовательном портале www.auditorium.ru.,

II Всероссийская конференция «Культура как способ бытия человека в мире» (Томск, 12-14 октября 1998 г.), Всероссийская конференция «Загадки жизни и парадоксы познания» (Тюмень, 31 мая 2003 г.), Всероссийская конференция «Язык культуры и культура языка» (Тюмень, 15-16 марта, 2001 г.), Всероссийская научно-методическая конференция «Культура: личность и общество» (Тюмень, 21-23 марта 1996 г.), Всероссийская научно-методическая конференция «Социальная антропология на пороге XXI века» (Москва, 20-21 ноября 1997 г.), Всероссийская научно-практическая конференция «Культура Тюменской области: история, современное состояние, проблемы и перспективы» (Тюмень, 15-16 апреля 2004 г.), Всероссийская научно-практическая конференция «Культура. Литература. Искусство. Регион» (Тюмень, 13-14 апреля 2000 г.), Всероссийская научно-практическая конференция «Социокультурные и культурологические аспекты развития Западной Сибири» (Тюмень, 24-26 марта 1998 г.), Республиканская научно-теоретическая конференция «Русская философия и духовная культура современности» (Иркутск, 1991 г.), Российская научная конференция «Человек в истории: теория, методология, практика» (Челябинск, 1998 г.), а также целый ряд региональных, областных и межвузовских конференций.

Две работы опубликованы в рецензируемых изданиях, рекомендованных ВАК.

Научно-практическая значимость. Результаты апробации диссертационной работы показывают, что в своем общем виде или в его отдельных положениях «культуроцентризм» как мировоззренческо-методологическая основа постижения культуры находит определенный положительный отклик в научном сообществе.

Материалы диссертационного исследования частично вошли в «План мероприятий по реализации Федеральной целевой программы "Культура России 2000-2005 гг."» (р. № 920-32/72-27).

Результаты диссертационного исследования послужили методологической основой для анализа существующего состояния, разработки концепции, прогноза потребности и плана мероприятий по профориентации, подготовке, переподготовке и повышению квалификации кадров для учреждений культуры юга Тюменской области до 2010 г. (Профессиональное образование в Тюменской области: анализ и прогноз. - Тюмень: Вектор Бук, 2003. - С. 137-154; Профессиональное образование в Тюменской области: программа модернизации. - Тюмень: Вектор Бук. - 2004. -С. 126-133).

Основные положения диссертационного исследования были использованы автором в учебном процессе при чтении базового курса «Философия» для студентов специальностей «Библиотечно-информационная деятельность» и «Социально-

культурная деятельность» Тюменского государственного института искусств и культуры, «Теория и методология культуры» для студентов специальности «Культурология» Тюменского государственного института искусств и культуры, а также при чтении базового курса «Культурология» для студентов специальностей «Биб-лиотечно-информационная деятельность» и «Народное художественное творчество» Тюменского государственного института искусств и культуры и для студентов специальностей «Государственно-муниципальное управление» и «Юриспруденция» Тюменского государственного университета.

Главным итогом, определяющим научно-практическую значимость проведенного исследования, является обоснование мировоззренческо-методологических основ изучения культуры, не только позволяющих органично сохранить достигнутые в этом отношении результаты, но и открывающих возможность целостного и внутренне согласованного ее концептуального представления.

Структура исследования. Диссертация состоит из введения, двух частей, четырех глав, заключения и библиографии.

Структура диссертации обусловлена необходимостью рассмотрения как эпистемологического (часть первая), так и онтологического (часть вторая) аспектов «культуроцентризма» как системно-синтетической по своему характеру концептуализации мировоззренческо-методологических основ постижения культуры. В свою очередь, каждый из данных аспектов потребовал сопряжения логического и исторического подходов к рассматриваемой проблематике, что предопределило соответствующее членение частей по главам и параграфам.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во «Введении» обосновывается актуальность темы исследования, определяется степень ее разработанности, формулируются объект, предмет, цель и задачи диссертации, ее методологические основы, научная новизна и практическая значимость. Приведены сведения об апробации работы.

«Проблемным полем» первой части диссертации является эпистемологический аспект концептуализации культуроцентризма. Фокусирующей точкой содержательного наполнения данного поля, является, конечно же, культурология, которая, собственно говоря, и призвана изучать культуру, и именно культуру. Что представляет или может представлять собой культурология как способ постижения культуры? Можно ли считать культурологию наукой и возможно ли в принципе строить ее как науку? Когда и как она возникла? Какое место в общей системе научного знания она занимает? Каков ее предмет и методологический инструментарий? Какова структура культурологии, каковы основные составляющие ее дисцип-

лины, что общего между ними и чем они отличаются друг от друга? - Таков далеко не полный перечень вопросов, требующих рассмотрения.

Глава первая «Культурология как наука о культуре» посвящена рассмотрению предмета культурологии, ее структуры и места в системе современного научного знания.

§ 1.1. Предмет и статус культурологии. В своем исходном предметном определении культурология (от лат. «cultura» и греч. «_λογοζ») - наука о культуре.

Ряд исследователей считает культурологию вполне оформившейся в своих основополагающих характеристиках наукой (Л.А. Уайт, А.И. Арнольдов, Б.С. Ера-сов, Э.С. Маркарян, В.Е. Носов, Н.В. Шашкова и др.). Не менее значительно число тех, кто, занимая прямо противоположную позицию, не склонен рассматривать ее в качестве таковой (Ю. Шеррер, Э.А. Орлова, В.Л. Рабинович, В.Н. Максимов и др.). Наконец, целый ряд исследователей придерживается в этом отношении более осторожной позиции, считая, что культурология - это уже не «ненаука», но пока еще и не «наука», а некая область знания, становящаяся в качестве научной дисциплины (А.Н. Быстрова, Г.В. Драч, А.И. Кравченко, А.А. Веремьев, В.М. Розин и др.).

Значительные разногласия наблюдаются и в оценках культурологии как учебной дисциплины, будь то общеобразовательного (К.Б. Соколов, В.А. Кутырев) или специально профессионального (Л.П. Воронкова, А.Я. Флиер) характера.

В осмыслении статуса и предметной специфики культурологии возможно два подхода: первый - специальная разработка культурологии как науки и определение на этой основе той или иной возможности вписать ее в общую систему научного знания, второе - общеметодологическая разработка общей модели системы научного знания и определение на этой основе самой возможности культурологии как науки.

В методологических исследованиях, непосредственно связанных с представлением общей системы современного научного знания, вопрос о статусе культурологии и ее предметной специфике практически не ставится, а сама проблема «детальной классификации» научного знания оценивается как «крайне сложная и полностью еще не решенная» (И.С. Алексеев, Б.Л. Губман, Б.М. Кедров, И.Я. Лойфман и др.).

В исследованиях культурологического характера этот вопрос рассматривается, как правило, в рамках какой-либо уже «устоявшейся» модели общей системы научного знания, ограничивающей возможности определения статуса культурологии либо философскими (Е.В. Семенов, С.Н. Иконникова, И.Я. Левяш, А.В. Павлов и др.), либо естественными (Дж. Фейблман), либо гуманитарными (Л.П. Воронкова, А.И. Пигалев, К.М. Хоруженко, Е.П. Челышев, В.М. Розин, С.Н. Жаров и

др.), либо общественными (Э.С. Маркарян, Б.С. Ерасов, Е.Я. Александрова, И.М. Быховская и др.) дисциплинами, либо тем или иным их «сочетанием» (И.Н. Гнез-дилова, Б.И. Кононенко, А.И. Кравченко, А.Н. Маркова, Г.В. Драч, А.А. Веремьев, А.Я. Флиер и др.).

Концептуализация данной проблематики, по мнению диссертанта, требует учета двух обстоятельств методологического характера: во-первых, в процессе своего развития система научного знания с необходимостью модифицируется, приобретает качественно новые формы своей организации, обогащается новыми подсистемами и элементами, своевременная фиксация которых, конечно же, довольно трудная, не застрахованная от ошибок и крайностей, но все же необходимая методологическая процедура, предполагающая не только различение «сильной» и «слабой» версий науки, но и выявление специфического способа их синхронизации (А.И. Ракитов, В.Ж. Келле и др.); во-вторых, поскольку наука есть сфера человеческой деятельности, функцией которой является выработка и теоретическая систематизация объективных знаний о действительности, статус и предметная специфика той или иной науки в общей системе научного знания определяется, в конечном счете, онтологическим статусом той самой реальности, которая и является предметом ее изучения.

В связи с этим со всей серьезностью следует отнестись к тому, что исследования в области онтологии и методологии науки (Г. Риккерт, М.С. Каган, А.А. Кру-шанов, М.С. Бургин, В.И. Кузнецов, В.В. Савельев и др.) позволяют рассматривать систему современного научного знания как состоящую из четырех основных подсистем, каждая из которых имеет предметом своего изучения один из основных видов бытия как такового, а именно: естествознание (естественные науки), предметом изучения которого является природа; социология (социальные науки), предметом изучения которой является общество; антропология (гуманитарные науки), предметом изучения которой является человек; и культурология (науки о культуре), предметом изучения которой является культура.

§ 1.2. Структура культурологии. Проблема структуризации культурологии (Дж. Фейблман, Л.П. Воронкова, В.М. Межуев, С.Н. Иконникова, Л.Н. Коган, Е.Я. Александрова, И.М. Быховская, Б.С. Ерасов, И.В. Кондаков, Г.В. Драч, А.И. Кравченко, В.М. Розин, А.Я. Флиер и др.) пока еще не получила сколько-нибудь однозначного и общепринятого решения. Специальной рефлексии здесь требует, прежде всего, поиск адекватных оснований данной методологической процедуры.

Диссертант исходит из того, что, если культурология по своему статусу - одна из основных подсистем общей системы современного научного знания, то стано-

вится возможным и необходимым выделение двух основных аспектов ее структуры: внутреннего и внешнего.

Рамки первого аспекта предполагают структурирование культурологии, исходя из ее внутреннего содержания. Главной задачей здесь является проработка основания, критерия такой структуризации. Согласно разработкам В.С. Степина -Д. Шейпира - К. Хукера, поддержанным и развиваемым целым рядом исследователей (П.В. Алексеев, А.В. Панин, С.М. Халин, С.В. Девятова, В.И. Купцов и др.), та или иная область знания как научная дисциплина в своем целостном виде может быть представлена иерархией трех основных уровней: «На верхнем уровне имеется "когерентное множество концептуальных категорий", которое определяет область метафизики, онтологии, применяемой в исследовании. К ней примыкают такие сферы знания, как теория методов, психология восприятия и т.п. Затем расположен уровень собственно теорий и, наконец, уровень экспериментов и наблюдений»¹.

Исходя из этого, во внутренней структуре культурологии как науки могут быть выделены три исходные и основные дисциплины, каждая из которых является конституирующей в пределах соответствующего ей структурного уровня, не будучи при этом тождественной ему абсолютно и предполагая не только дифференциацию внутри себя, но и некоторую совокупность «переходных» между данными уровнями научных дисциплин:

- метатеоретическая культурология (метатеоретический уровень культуроло
гии), или «Философия культуры», задачей которой является разработка мировоз
зренческих и методологических проблем осмысления культуры как специфиче
ского вида бытия;

- теоретическая культурология (теоретический уровень культурологии), или
«Теория культуры», задачей которой является выявление и анализ сущности и
структуры культуры, форм ее бытия, закономерностей возникновения, функциони
рования и развития;

- эмпирическая культурология (эмпирический уровень культурологии), или
«Феноменология культуры», задачей которой является описание тех или иных яв
лений культуры в присущих им конкретных пространственно-временных формах,
получение фактов и их эмпирических обобщений в качестве соответствующего ба
зиса теории культуры и ее философского осмысления.

В рамках внешнего аспекта структурирование культурологии связано с рассмотрением целой системы онтологических отношений - «культура-природа», «культура-общество», «культура-человек», - и предполагает выделение соответст-

¹. Степин В.С. Теоретическое знание. — М.: «Прогресс-Традиция», 2000, с. 14.

вующих научных дисциплин, формирующихся в качестве «переходных» между культурологией, - с одной стороны, и естествознанием, социологией, антропологией, - с другой стороны. В содержательном наполнении каждого из указанных взаимодействий различаются два равноправных и относительно самостоятельных «потока»: первый - идущий от культурологии к остальным подсистемам современного научного знания, второй - идущий от каждой из этих подсистем к культурологии.

Система «культура-природа» является онтологической основой для структуризации культурологии в ее взаимодействии с естествознанием. Здесь речь может и должна идти о статусном характере таких, уже заявивших себя в качестве научных, дисциплин, как «культурная экология» и «экология культуры», «культурная география» и «география культуры».

Как эпистемологическая проекция онтологической системы «культура-человек» выделяются культурная антропология и гуманитарная, или антропологическая, культурология, которые могут быть поняты как научные дисциплины, каждая из которых образуется на основе своего собственного и относительно самостоятельного «потока» во взаимоотношениях культурологии и антропологии. Исходной точкой их статусного определения является весьма тонкая, но очень важная специфика каждой из них: гуманитарная культурология - это наука о культуре в ее человеческом измерении, в ее «человечности», в то время как культурная антропология - это наука о человеке в его культурном измерении, в его «культурности».

На основе онтологической системы «культура-общество» выделяются такие научные дисциплины, как социальная культурология и социология культуры, каждая из которых может быть понята как имеющая свой собственный предмет изучения, фиксируемый с учетом того или иного ракурса в рассмотрении характера взаимодействия составляющих данную систему элементов: социальная культурология - это наука о культуре в ее социальной обусловленности, в то время как социология культуры (культурная социология) - наука об обществе в его культурной обусловленности.

§ 1.3. Культурология как теория и история культуры. Прежде всего, здесь следует отметить две наиболее часто встречающиеся тенденции: первая - сведение культурологии к теории культуры, вторая - сведение культурологии к истории культуры. Несмотря на очевидные различия того и другого подхода, каждый из них содержит в себе явную или неявную возможность противопоставления теории культуры и истории культуры как научных дисциплин. Дополнительным нюансом обоих подходов является трактовка истории культуры как дисциплины, непосредственно базирующейся на эмпирических данных. Кроме того, в значительной мере

дискуссионным остается вопрос о статусе истории культуры как научной дисциплины. Довольно часто ее место в общей системе научного знания определяется на основе статусных характеристик исторических наук (А.А. Веремьев, Л.П. Ворон-кова и др.). Ряд исследователей (Е.Я. Александрова, К.З. Акопян и др.) предлагает различать «историю культуры» как историческую дисциплину, и «историческую культурологию» как культурологическую дисциплину, другие же (И.И. Беспалько), напротив, рассматривают их как одну и ту же дисциплину.

С общеметодологической точки зрения, взаимоотношение теории предмета и его истории - сложный и двусторонний процесс: не только теория создается на основе изучения истории, через нее, но и историю предмета можно воссоздать лишь после того, как средствами теории выявлена сущность исследуемого предмета. Как писал Н.Г. Чернышевский: «Без истории предмета нет теории предмета; но и без теории предмета нет даже мысли о его истории, потому что нет понятия о пред-мете, его значении и границах»2 . Насколько справедлив этот общеметодологический принцип применительно к изучению культуры?

С позицией исследователей, трактующих культурологию как историю культуры, можно отчасти согласиться в том, что фиксируемый ими образ теоретического постижения культуры пока еще весьма далек от того, чтобы претендовать на роль действительной методологии исследования культурно-исторического процесса. Этим, однако, не снимается вопрос о необходимости самой разработки более адекватной в этом отношении теории.

Отчасти можно согласиться и с позицией, трактующей культурологию как теорию культуры, поскольку в общеметодологическом плане не всегда при изучении тех или иных предметов и отношений действительности нужно воспроизводить историю их развития. Этим, однако, не снимается вопрос о критерии, необходимой и достаточной мере историчности исследования в пределах той или иной научной дисциплины вообще, культурологии - в частности.

По-видимому, отнюдь не случайно констатируется (М. Вебер, П.В. Копнин, Ж. Деррида, А.И. Пигалев, В.А. Щученко), что любое серьезное исследование культуры всякий раз неизбежно сталкивается со своеобразной проблемой «порочного круга»: чтобы теоретически воспроизвести сущность предмета, необходимо воспроизвести реальный исторический процесс его становления и развития, но последнее возможно только в том случае, если сама эта сущность нам уже предварительно известна.

². Чернышевский Н.Г. О поэзии // Полн. собр. соч. в ХV томах. Т.II. — М: Гослитиздат, 1949, с.265.

Исходя из того, что любое определение культуры «неотделимо» от ее собственной истории (В.Ж. Келле, В.М. Межуев, А.И. Пигалев, В.В. Сильвестров и др.), культурология как наука о культуре может и должна пониматься в единстве ее теории и ее истории, а историю культуры как научную дисциплину было бы вполне логично рассматривать, во-первых, как собственно культурологическую, во-вторых, - в единстве ее теоретического и эмпирического уровней в изучении объективной истории культуры, и, в-третьих, - с учетом внутренней дифференциации культурологии, - как «переходную» по своему статусу между теорией культуры и феноменологией культуры.

Глава вторая «Становление и основные направления культурологии» посвящена рассмотрению процесса становления и оценке эвристического потенциала основных направлений концептуального представления культуры.

§ 2.1. Становление культурологии как науки. Рассмотреть процесс становления культурологии - значит, по сути дела, последовательно шаг за шагом проследить, как и когда знание о культуре возникло в качестве самостоятельной и специфической научной дисциплины. Адекватный анализ данного процесса оценивается как задача «повышенной трудности». Во-первых, в силу самой его объективной сложности и внутренней противоречивости. Во-вторых, в силу слабой проработанности в этом отношении надежных и, если уж не однозначных, то хотя бы более или менее определенных критериев и методологических процедур.

Чаще всего решение этой задачи сводится к характеристике взглядов на культуру тех или иных мыслителей в ту или иную историческую эпоху - в эпоху античности, эпоху средневековья, Возрождения, Нового времени и т.д. (Г.В. Драч). Не менее распространена характеристика рассматриваемого процесса, основанная на оценке так называемых «вкладов», внесенных в изучение культуры «различными научными направлениями». С этой точки зрения, в становлении культурологии как области научного знания принято выделять следующие периоды: этнографический (1800-1860), эволюционистский (1860-1895), исторический (1895-1925). При этом считается возможным фиксировать относительно «становления культурологии» то, что другие исследователи содержательно относят к «становлению культурной антропологии» (В.Е. Носов, Э.А. Орлова и др.).

Проблематичным остается вполне естественный и принципиальный в плане самоопределения любой науки вопрос об «отце», или «основоположнике» культурологии, в связи с чем и хронологические рамки процесса ее становления как научной дисциплины предстают достаточно противоречиво. Таковым считается то С. Пуфендорф, то И.Г. Гердер (Л.З. Немировская), то К.Г. Маркс (В.Д. Жукоцкий), то

Э.Б. Тайлор (М.Б. Туровский), то одновременно Ф. Боас, Э. Сепир и Б. Уорф (Е.В. Мордвинова), то Л.А. Уайт (В.А. Глуздов, И.И. Лукичева, А.А. Касьян).

Методологические основания исследования становления культурологии в качестве науки нуждаются в серьезной дополнительной рефлексии, как относительно категориального содержания понятия становления, так и относительно критериальных признаков науки как таковой и их специфического выражения на той или иной стадии ее становления. В связи с этим, конечно же, наибольший эвристический потенциал заключают в себе исследования, пусть пока еще немногочисленные, но нацеленные - каждое по-своему (М.С. Каган, В.И. Полищук, Т.В. Кузнецова) - на постижение внутренней логики процесса становления культурологии как науки о культуре.

Согласно диссертанту, исходной совокупностью инвариантных научному знанию критериев, формирующейся в классическом, а затем, так или иначе, воспроизводящейся в позднейших типах рациональности (Н.С. Автономова, В.С. Степин, С.Л. Кропотов и др.), является система «предмет - метод». Если у науки чего-либо в этом отношении нет, то ей или нечего изучать, если даже есть чем, или нечем изучать, если даже есть что. Поэтому возникновение предмета и метода, позволяющих в своей комплиментарности фактуально зафиксировать определенное объективное содержание и способ его познания и интерпретации - это рубеж, знаменующий возникновение науки в собственном смысле слова. Сам процесс возникновения того и другого, собственно говоря, и есть ее становление в качестве таковой. Все другие черты науки, фиксируемые в литературе (Н.В. Блажевич, В.В. Ким, И.Т. Касавин, Л. Лаудан, О.П. Огурцов, В.Н. Порус, А.И. Ракитов, С.В. Девятова, В.И. Купцов, В. Ньютон-Смит и др.), могут быть рассмотрены, во-первых, как производные от этих двух, и, во-вторых, как характеризующие уже определенное ее качественное состояние, как проявление того или иного типа научной рациональности и соответствующего ему уровня рефлексии.

Процесс становления предмета науки осуществляется под воздействием двух основных факторов: объекта и познавательной задачи. Взятый сам по себе, объект не является предметом науки, таковым он становится лишь в результате активной конструирующей деятельности субъекта, связанной с формулировкой определенной познавательной задачи, посредством которой как раз и происходит тот или иной «срез» в объекте. Являясь средством различения существенного и несущественного в объекте, постановка познавательной задачи является поэтому критерием его предметной спецификации (Р. Амезедер, В.А. Лекторский, Б.А. Старостин, В.П. Фофанов и др.). На основе разработки соответствующего познавательной задаче методологического инструментария формируется исходная система базисных

понятий науки, очерчивающая внешние границы и раскрывающая внутреннее содержание ее предмета.

Что касается метода науки, то в самом общем виде вряд ли сколько-нибудь серьезно может быть оспорено положение, что в системе научных методов единственно универсального, пригодного для решения любых познавательных задач, метода не существует, что каждый из них обладает как своими достоинствами, так и недостатками. Вместе с тем, в этом отношении следует все же полагать наличие некоего конституирующего элемента, вне и помимо которого система научных методов любой науки немыслима именно как система. Таковым, вслед за Платоном, можно считать сравнение как методологическую процедуру, позволяющую, с одной стороны, «разделять все на виды, на естественные составные части, стараясь при этом не раздробить ни одной из них», а с другой, - «охватывая все общим взглядом, возводить к единой идее то, что повсюду разрозненно, чтобы, давая определение каждому, сделать ясным предмет поучения»³. В современной литературе данное положение оценивается как вполне корректное (И.Я. Лойфман, В.П. Фофанов, М. Фуко и др.). Задавая внутренний механизм саморазвития в исследовании того или иного предмета, удерживая его всегда в границах исходной самотождественности при практически безграничных возможностях внутренней саморазличен-ности - и на уровне рассмотрения его строения (тождество и различие), и на уровне рассмотрения его функционирования (устойчивость и изменчивость), и на уровне рассмотрения его развития (преемственность и обновление), - сравнение является своеобразной «исходной клеточкой», содержащей внутри себя целый спектр разнообразного рода модификаций, реализация которых способствует формированию достаточно весомого и длинного ряда других методов научного познания.

Сопряжение двух основных моментов - постановки познавательной задачи и реализации в задаваемом ею исследовательском ракурсе эвристических возможностей метода сравнения - означает, что становление той или иной области знания в качестве науки, собственно говоря, в целом состоялось и «на повестку дня» выходит проблематика, связанная уже с ее развитием, с развертыванием исходной системы ее базисных понятий.

В процессе достаточно длительной эволюции объем и содержательное наполнение термина «культура» уточнялись и расширялись как, во-первых, за счет включения в мир культуры все новых и новых видов и результатов преобразовательной деятельности человека, так и, во-вторых, за счет работы абстрагирующей мысли, пытавшейся во всех многообразных формах явлений, соотносимых с куль-

³. Платон. Собрание сочинений в 4 т. Т. 2 / Пер. с древнегреч.; Общ. ред. А.Ф. Лосева, В.Ф. Асмуса, А.А. Тахо-Годи. - М.: Мысль, 1993, с. 176.

турой, выделить то общее, главное, что им присуще. Взятые в своем единстве и соотнесенности, эти разнонаправленные тенденции являются глубинным внутренним противоречием данного процесса, предопределявшим и его содержание, и его характер.

Поскольку становление - более или менее длительный и дифференцированный внутри себя процесс (Г.В.Ф. Гегель, А.А. Матюшин, В.А. Вазюлин и др.), в становлении культурологии как науки можно выделить четыре основные стадии: первая, продолжавшаяся приблизительно до середины XVII века, - стадия формирования исходных предпосылок, основное содержание которой - фиксация и описание отдельных разнообразных форм проявления культуры; вторая стадия - примерно середина XVII века - стадия начала процесса становления, заключающаяся в выделении культуры в качестве самостоятельного объекта, подлежащего изучению; третья стадия - с середины XVII века до семидесятых годов XIX века - собственно процесс становления культурологии как науки, основное содержание которой - формирование предметных и методологических основ изучения культуры; четвертая стадия - семидесятые годы XIX века - стадия оформления культурологии как науки, имеющей свой собственный предмет, исходный методологический инструментарий и некоторую совокупность базисных понятий.

С семидесятых годов XIX века можно говорить о проблематике, связанной уже с развитием культурологии как науки о культуре.

§ 2.2. Основные направления концептуального представления культуры. Практически необозримое множество точек зрения, сложившихся в изучении культуры, элементарно требует их упорядочения. В зарубежной и отечественной литературе попытки подобного рода предпринимались, причем неоднократно (А. Кре-бер, К. Клакхон, Д. Бидни, И.В. Кондаков, В.М. Межуев, Л.Е. Кертман, А.В. Павлов, А.А. Веремьев, П.А. Сапронов, Е.В. Мареева и др.).

Сколь бы ни были правомерными и продуктивными предложенные классификации, каждая из них построена относительно лишь какой-то отдельной стороны, определенного среза в рассмотрении культуры, не позволяя понять, что именно с позиции того или иного направления она представляет собой как более или менее целое, хотя бы в сопряжении таких ее основных параметров, как генотип, или порождающая сила, сущность, основные черты, субъект, основа возникновения, функционирования и развития. В значительной их части нет единого и достаточно строгого основания, критерия для выделения этих самых направлений. Ссылки же на «сложность и многомерность» культуры вряд ли могут быть здесь каким-либо «смягчающим обстоятельством», поскольку возвращают исследовательскую задачу теоретического характера в стихию хотя и захватывающей, но все же «беспросвет-

ной эмпирии». Методологические основания проблемы классификации основных направлений исследования культуры нуждаются в дополнительной рефлексии.

Простое эмпирическое наблюдение, как необходимый момент движения от абстрактного к конкретному, позволяет зафиксировать в существующих представлениях культуры исторически сложившееся и постоянно воспроизводимое некое «гнездо» понятий, из которых то или иное, как правило, принимается тем или иным мыслителем, во-первых, в качестве исходного при построении концептуального видения культуры, и, во-вторых, - в качестве предельного при объяснении ее сущности, а именно: «бог», «природа», «общество», «человек».

Исходя из этого, существующее многообразие подходов и определений культуры может быть сведено к четырем основным направлениям: теоцентризм, нату-роцентризм, социоцентризм и антропоцентризм.

Как показывает анализ, у сторонников того или иного направления всегда находится определенный набор достаточно «убедительных аргументов» в отстаивании своей точки зрения, наиболее же перспективным в этом отношении является постановка более серьезной и сложной задачи - поиска и удержания определенного «момента истины» в каждом из них.

Наиболее естественной формой реализации данной методологической процедуры, казалось бы, могло быть индуктивное обобщение. Однако, во-первых, сама фиксация того общего, что присуще всем направлениям в рассмотрении культуры, - будь то ее «знаковость» (Ю.М. Лотман, Б.А. Успенский), «искусственные объекты и заученное поведение» (Э.А. Орлова) или «общий позитивный посыл приобщения человека к культуре» (Е.И. Дворникова) и т.п., - так или иначе, исходит из некоего приписываемого культуре набора признаков, один из которых, в силу принципиальной неполноты индуктивного обобщения как методологической процедуры, может быть объявлен в качестве конституирующего лишь на основании некоторых, в конечном счете, наперед заданных соображений. Всякое суждение, вынесенное на такой основе, вряд ли может претендовать на достоинство «необходимости и всеобщности», т.е. исключать из сферы истинности другие, в том числе, и прямо противоположные суждения. Во-вторых, индуктивное обобщение как методологическая процедура, выделяя нечто общее, что присуще всем направлениям в постижении сущности культуры, не позволяет учесть собственную специфику места и роли каждого из них в постижении этой самой сущности, если последнюю, конечно же, понимать как единство многообразного. Данная методологическая процедура возможна лишь на путях теоретического синтеза.

Принципиальная возможность системно-синтетического представления основных направлений исследования культуры обосновывается тем, что объект по-

знания - это всегда множество предметов познания, каждый из которых не только относительно самостоятелен и имеет такое же «право на существование», как и любой другой, но и требует для представления своего гносеологического содержания вполне определенных и относительно самостоятельных специфических форм. Следует также иметь в виду, что, поскольку познание любого объекта есть процесс, познание его предметных уровней также должно быть понято в качестве процесса, - процесса, в ходе которого по вполне определенной «логике» с необходимостью осуществляется переход от одного уровня к другому. Каждый предметный уровень может и должен быть представлен как вполне определенная ступень в процессе познания объекта, поднимаясь по которым исследователь получает возможность целостного его изучения.

В литературе представлены различные концептуальные схемы познавательного процесса. Диссертант исходит из того, что в самом общем плане процесс познания любого объекта может быть понят как включающий в себя, по крайней мере, три основные стадии постижения его предметного содержания (В.П. Кузьмин, В.Н. Сагатовский, Ф.А. Селиванов и др.): первая - фиксация объекта в его непосредственной данности, как существующего, как «имеющего место быть»; вторая - рассмотрение объекта в его соотнесенности с другими объектами и выявление на этой основе его отличий от них, его специфики, внутренней структуры и основных функций; третья - рассмотрение объекта в его развитии, от первоначальных до высших форм выражения, и выявление на этой основе его собственной «логики», тенденций и возможных перспектив.

Исследование такого сложного объекта, как культура, так или иначе подчиняется этой общей закономерности, а основные направления изучения культуры могут быть поняты как имеющие один и тот же объект - культуру, но на разных стадиях или уровнях ее процессуально развертывающегося предметного постижения: по своим эвристическим возможностям антропоцентризм в своем рациональном виде может быть соотнесен с первой стадией исследования культуры, натуро- и со-циоцентризм, соответственно, - со второй стадией, а теоцентризм - с третьей.

Исходные мировоззренческо-методологические принципы «культуроцен-тризма», собственно говоря, заключаются в том, чтобы рассматривать культуру в качестве «основопонятия», т.е. и как исходное, и как центральное, и как предельно объяснительное понятие; чтобы изучать культуру во всей ее полноте и сложности в качестве некоего целостного образования во всем многообразии форм его проявления; чтобы понимать и объяснять ее явления и закономерности, а также любые явления и закономерности бытия как такового, исходя из культуры, из ее сущности -тех внутренних противоречий и тенденций, которые ей присущи; чтобы иметь му-

жество всякий раз вновь и вновь ставить не только любое определение культуры, но и саму культуру как она есть под самую что ни на есть радикальную процедуру сомнения как некую далеко не окончательную на каждый данный момент реальность; чтобы, наконец, исходя из этого, не только выявлять действительные истоки и основания бытия человека, но и предвидеть, прогнозировать возможные «сценарии» и перспективы его развития.

Особенностью «основопонятий», согласно М. Хайдеггеру, является то, что они «суть определения, в которых лежащая в основании всех тематических предметов объектная область достигает предваряющей и ведущей все позитивное исследование понятности. Свое аутентичное удостоверение и "обоснование" эти понятия получают поэтому лишь в столь же предваряющем сквозном исследовании самой предметной области. Поскольку же каждая из этих областей получена из сферы самого сущего, такое предшествующее и создающее основопонятия исследование означает ничто другое как толкование этого сущего на основоустройство его бытия»⁴. Что, в свете такой постановки вопроса, представляет собой культура как реальность? Каково ее место в системе бытия как такового? Каково ее «основоустройство»? Каков исходный принцип ее сущностного постижения? Каковы ее основные виды, формы бытия и функционирования? Каковы механизмы ее воспроизводства? Каковы ее истоки и перспективы? - Таково содержание рассматриваемого во второй части диссертации «проблемного поля» онтологического аспекта концептуализации культуроцентризма.

Глава третья «Культура как реальность» посвящена рассмотрению онтологического статуса культуры, определению основных форм ее бытия и функционирования, видов и механизмов воспроизводства.

§ 3.1. Статус и «основоустройство» культуры. Ряд исследователей весьма скептически относится к самой возможности какой-либо «онтологизации» культуры: «культура не имеет онтологической реальности» (М. Спиро), «культура - это категория (а не реальный объект), которая обобщает все классы объектов, созданных или освоенных человеком» (Э.А. Орлова). Среди тех, кто настроен на более позитивный подход к рассмотрению данной проблематики, культура рассматривается то как «часть природы» (Дж. Фейблман, А.И. Пушкарь), то как та или иная «часть общества» (Ф. Боас, Э.С. Маркарян, Б.С. Ерасов, Л.Е. Кертман), то как тот или иной модус «человеческого поведения» (Р. Линтон), «осуществления человеческой социальности» (А.Я. Флиер), то как «комплексная (природно-духовно-со-циальная) реальность» (Н.В. Мотрошилова, Т.С. Лапина) и т.д.

⁴. Хайдеггер М. Бытие и время. Пер. с нем. В.В. Бибихина. — Харьков: «Фолио», 2003, с. 26.

В ряде работ данная проблематика представлена как выявление и анализ основных типов онтологических форм бытия культуры: природного, антропологического, социального и т.п. (А.А. Веремьев, М.А. Капеко и др.).

В результате получается, что культура, имея, казалось бы, достаточно многообразные формы, или проявления в основных сферах сущего, оказывается лишенной своей собственной «онтологии», внутренне присущих ей форм бытия. Сводя культуру к тем или иным внешним формам ее проявления или к той или иной совокупности отличительных черт, признаков и т.п., такой взгляд, так или иначе, ставит под вопрос не только самою культуру как самостоятельную и специфическую реальность, но и возможность ее сущностного постижения. Фиксация и того и другого как методологическая процедура экспликации сущности вещи, позволяя указать на то, чем данная вещь не является и чем отличается от других вещей, способна очертить лишь некие внешние, но не внутренние параметры ее бытия в их сущностной необходимости (Э.В. Ильенков, А.Ф. Лосев).

В связи с этим обращают на себя внимание заключительные комментарии к дискуссии, проведенной «Вестником РФО» о современном состоянии и возможных путях развития отечественной и мировой философии, в которых среди основных проблем, требующих «прорыва» к «очередной Большой философии» (типа философии Платона, Аристотеля, И. Канта, Г.В.Ф. Гегеля), в области «онтологических идей» указываются «структурные уровни бытия» (А.А. Крушанов). Обращают на себя внимание и появившиеся в последнее время исследования, посвященные, во-первых, обоснованию необходимости существенного уточнения критериев выделения основных видов бытия и характера их соотношения друг с другом как по линии «культура-общество» (А.С. Ахиезер, Д. Бидни, Ю.М. Резник, В.С. Степин, Ю.М. Федоров и др.), так и по линии «общество-человек» (В.С. Барулин, А.В. Го-ловнев), во-вторых, - обоснованию относительно самостоятельного статуса культуры в системе бытия как такового (Л.А. Уайт, В.В. Савельев и, в особенности, М.С. Каган). С этих позиций система бытия все более и более предстает как состоящая из четырех основных видов - природы, человека, общества и культуры.

Поскольку «бытие» в объеме своего содержания охватывает и материальное и духовное, методологическое значение данного представления заключается в том, что, «вписывая» культуру в структуру основных видов или форм бытия как такового, оно задает возможность исходного понимания ее «основоустройства» как сущностного единства материального и духовного. «Материальное - в духовном, духовное - в материальном» (Л.Н. Коган), - таково, если воспользоваться краткой формулой, «основоустройство» культуры, таковым, следовательно, должен быть и действительно исходный принцип ее сущностного постижения как специфической

и самостоятельной онтологической реальности. Следует лишь со всей определенностью подчеркнуть, что, говоря о самостоятельности культуры как вида бытия, нужно различать два аспекта: абсолютный и относительный. В первом аспекте фиксируется ее способность к самовоспроизводству и саморазвитию в пределах свой качественной определенности, во втором - ее способность к воспроизводству и развитию при наличии необходимых внешних условий. В рамках первого аспекта она предстает как имеющая субстанциональное основание своего существования внутри себя, в рамках второго - как имеющая генетическое и функциональное основание своего существования вне себя, в конечном счете, - в бытии как целом.

§ 3.2. Формы бытия и функционирования культуры. Все многообразие существующих подходов к определению форм бытия и функционирования культуры может быть сведено к четырем конкурирующим, а порой и резко противостоящим друг другу основным концепциям: «предметной» (Э. Дюркгейм, Э.Е. Платонова и др.), «нормативной» (К. Леви-Стросс, Б.С. Ерасов, А.Я. Флиер и др.), «аксиологической» (Г. Риккерт, Н.З. Чавчавадзе и др.), «символической» (Э. Кассирер, Ю.М. Лотман, П.С. Гуревич и др.).

В целом ряде исследований (В.Д. Губин, М.С. Каган, А.И. Кравченко, Т.С. Лапина, Т.И. Ойзерман, В.И. Полищук, Ю.М. Федоров, М.Н. Щербинин и др.) прорабатываются предпосылки и варианты системно-синтетического подхода к рассмотрению данной проблематики.

Адекватная фиксация форм бытия и функционирования культуры как методологическая процедура требует, во-первых, чтобы эти самые формы были не просто постулированы, но введены на некотором едином для каждой из них основании, исходя из которого только и может быть адекватно понята и ее специфика, и ее место среди всех других форм; во-вторых, чтобы это основание было не чем-то внешним по отношению к самой культуре, но, по крайней мере, имеющим отношение к внутреннему механизму ее бытия и функционирования.

Считая таковым основанием человеческую деятельность, диссертант, рассматривая основные ее трактовки (Г.С. Батищев, В.Д. Губин, М.В. Демин, В.Е. Давидович, М.С. Каган, В.А. Лекторский, К.Н. Любутин, Д.В. Пивоваров, Л. Николов, А.Л. Никифоров, М.К. Мамардашвили, Э.С. Маркарян, В.М. Межуев, К.Г. Рожко, В.Н. Сагатовский, В.П. Фофанов, Б.Г. Юдин и др.), приходит к выводу, что более адекватно она осмысливается с позиции «S - OS/SO - O»-модели, где: S - субъект деятельности, O - ее объект, OS/SO - культура как ее срединный элемент, предпосылка и результат.

Если в своем действительном осуществления культура предстает как единство объективированного субъекта и субъективированного объекта, то, следовательно,

любая форма ее бытия и функционирования также должна быть понята и представлена как единство того и другого, а специфика каждой из них - как тот или иной вид этого единства:

- «предметная» форма бытия и функционирования культуры («вещь», или со
вокупность дескриптивных значений) может быть понята как такой ее «явленный
лик», при котором ее содержательное выражение как субъективированного объекта
является доминирующим, превалирующим относительно ее содержательного вы
ражения как объективированного субъекта;

- «нормативная» форма бытия и функционирования культуры («норма», или
совокупность прескриптивных значений) может быть понята как такой ее «явлен
ный лик», при котором ее содержательное выражение как объективированного
субъекта является паритетным, или взаимосоответствующим, относительно ее со
держательного выражения как субъективированного объекта;

- «аксиологическая» форма бытия и функционирования культуры («цен
ность», или совокупность эвалюативных значений) может быть понята как такой ее
«явленный лик», при котором ее содержательное выражение как объективирован
ного субъекта является доминирующим, превалирующим относительно ее содер
жательного выражения как субъективированного объекта;

- «символическая» форма бытия и функционирования культуры («символ»,
или совокупность трансцендентных значений) может быть понята как такой ее «яв
ленный лик», при котором ее содержательное выражение как объективированного
субъекта является бесконечно многообразным (синкретичным) относительно ее со
держательного выражения как субъективированного объекта.

Артефакты, нормы, ценности и символы в их конкретно-историческом сочетании образуют систему основных форм бытия и функционирования культуры на всех этапах ее развития. Они не просто рядоположены и независимы друг от друга, а взаимосвязаны и субординированы, оказывают друг на друга определенное влияние. При этом в различные исторические периоды культуры то одна, то другая из них выступает в качестве ее конституирующего, или системообразующего элемента. Динамика соотношения основных форм бытия и функционирования культуры в ее конкретных модификациях приводит к утверждению внутри нее определенных, «доминантных структур» (В .П. Кузьмин), а сама культура, рассматриваемая в этом плане, выступает то как по преимуществу символическая, то как по преимуществу ценностная, то как по преимуществу нормативная, то как по преимуществу предметно-вещественная система. Данное обстоятельство, собственно, говоря, и находит - правда, односторонне - свое отражение в существующих концепциях форм бытия и функционирования культуры: символической, аксиологиче-

ской, нормативной и предметной. Важно, однако, иметь в виду, что и символы, и ценности, и нормы, и артефакты как основные формы бытия и функционирования культуры - всеобщи, хотя роль каждого из них, несомненно, различна на разных этапах ее истории. Существенно различны также и степень их развитости и реальное соотношение друг с другом. Господство же той или иной формы бытия и функционирования культуры никоим образом не означает отсутствия других ее форм, того или иного их самостоятельного значения. Более того, по мере развития культуры, смены ее «доминантных структур» роль каждой такой формы возрастает, по-видимому, не только относительно, но и - поскольку каждый такой раз культура приобретает в развитом виде еще одну форму своего бытия и функционирования - абсолютно, что приводит к расширению общего основания ее бытия и функционирования.

§ 3.3. Основные виды и механизмы воспроизводства культуры. Несмотря на то, что количество различных подходов к проблеме структуризации культуры достаточно велико (И. Витаньи, М.С. Каган, Л.Н. Коган, Л.А. Зеленов, В.И. Полищук, А.А. Пелипенко, И.Г. Яковенко, К.Г. Рожко, А.Я. Флиер и др.), в этой области предстоит еще довольно трудоемкая работа. Специальной рефлексии требует, прежде всего, проблема оснований данной методологической процедуры.

Наиболее адекватным здесь, очевидно, является подход, при котором каждый вид культуры будет понят, во-первых, - поскольку культура в своей сущности есть единство материального и духовного, - как специфическое единство того и другого, а, во-вторых, - поскольку культура есть результат реализации сущностных сил человека, - как деятельная реализация той или иной сущностной силы.

Как методологическое требование, каждый из данных моментов является, по крайней мере, необходимым. Последний же, в силу насыщенности того эвристического потенциала (Г.С. Батищев, М.С. Каган, Л.Н. Коган, В.Л. Круткин, В.В. Орлов, Т.С. Васильева, А. Печчеи, А.А. Радугин и др.), который придается ему при анализе проблематики, связанной с выявлением механизмов воспроизводства культуры, требует особенно тщательной концептуальной проработки.

Исходя из того, что сущностные силы человека есть деятельные формы проявления его сущности, понятой как неразрывное единство материального и духовного, в диссертации выделяется три основных вида культуры.

Первый вид культуры коренится в деятельной реализации материально-практической сущностной силы человека и представляет собой такое единство материального и духовного, в котором главным, определяющим является материальное. Соответственно, он может быть обозначен как материально-практическая, или

практическая культура. Специализированным механизмом воспроизводства данного вида культуры является процесс обучения (научения).

Второй вид культуры коренится в деятельной реализации практически-духовной сущностной силы человека и представляет собой такое единство материального и духовного, в котором то и другое паритетно. Соответственно, он может быть обозначен как практически-духовная, или ценностно-ориентационная культура. Специализированным механизмом воспроизводства данного вида культуры является процесс воспитания.

Третий вид культуры коренится в деятельной реализации духовно-теоретической сущностной силы человека и представляет собой такое единство материального и духовного, в котором главным, определяющим является духовное. Соответственно, он может быть обозначен как духовно-теоретическая, или познавательная культура. Специализированным механизмом воспроизводства данного вида культуры является процесс образования.

С учетом их предметного содержания, виды культуры и присущие им специализированные механизмы воспроизводства могут быть конкретизированы посредством выделения образующих каждый из них конституирующих элементов, или «универсалий».

Материально-практическая сущностная сила человека, дифференцируясь в зависимости от объекта реализации, являет себя в определенности первых двух «универсалий» культуры: в качестве блага - как результат практического отношения человека к природе, и в качестве справедливости - как результат практического отношения человека к обществу. Обучение как специализированный механизм воспроизводства практического вида культуры является в своей глубинной основе процессом приобщения человека к миру блага и справедливости.

Практически-духовная сущностная сила человека, дифференцируясь в зависимости от объекта реализации, являет себя в определенности двух других «универсалий» культуры: в качестве красоты - как результат духовного отношения человека к практически преобразованной им природе, и в качестве добра - как результат духовного отношения человека к практически преобразованному им обществу. Воспитание как специализированный механизм воспроизводства ценностно-ориентационного вида культуры является в своей глубинной основе процессом приобщения человека к миру добра и красоты.

Что касается духовно-теоретической сущностной силы, то, по-видимому, поскольку и в случае теоретического отношения человека к духовно преобразованной им природе, и в случае теоретического отношения человека к духовно преобразованному им обществу, имеется одно и то же, а именно, познавательное отношение,

ее определенность не подвержена какой-либо дифференциации и являет себя в качестве такой «универсалии» культуры, как истина. Образование как специализированный механизм воспроизводства познавательного вида культуры является в своей глубинной основе процессом приобщения человека к миру истины.

Таким образом, человек конституирует, утверждает самого себя в мире по мере того, как, реализуя свои собственные сущностные силы, воспроизводит и творит мир культуры - благо, справедливость, красоту, добро, истину как собственные формы определения своей сущности, как основу своего, собственно человеческого бытия.

Осуществление человеком своего бытия в мире в качестве творца культуры не есть изначально данное, всегда самому себе равное состояние. Оно - развивающийся, конкретно-исторический процесс, имеющий свою собственную внутреннюю «логику», свои собственные закономерности. В содержании данного процесса достаточно определенно прослеживаются три культурно-исторических типа, которые, вслед за Н.Я. Данилевским и В.С. Соловьевым, могут быть охарактеризованы как «синкретичный», полагающий культуру в качестве единичной основы бытия человека, «частичный» («дифференцированный»), полагающий культуру в качестве особенной, или частичной основы бытия человека, и «целостный», полагающий культуру уже в качестве всеобщей основы бытия человека в мире.

Глава четвертая «Истоки и перспективы культуры» посвящена рассмотрению «культурного начала» в природе человека, основных этапов генезиса, динамики и перспектив развития культуры.

§ 4.1. Природа человека и культура. Данная проблематика, несмотря на обширную литературу (В.Д. Губин, Е.Н. Некрасова, П.С. Гуревич, В.П. Казначеев, Е.А. Спирин, В.Л. Круткин, Дж. Лакс, Ю.Г. Волков, В.С. Поликарпов, Ю.В. Петров, С.Л. Рубенштейн, П. Тейяр де Шарден, Р. Фоули, Э. Фромм и др.), пока еще не получила сколько-нибудь однозначного и общепринятого представления. Ряд исследователей весьма скептически относится к самой возможности какой-либо «он-тологизации природы человека». Другая же их часть, напротив, так или иначе полагает ее как «имеющую место быть»: либо в качестве изначально неопределенной и загадочной; либо в качестве вполне определенного набора, конечного по своему числу, постоянных и неизменных начал; либо в качестве множественной, изменчивой, открытой и подвижной совокупности таковых; либо в качестве «причудливого» сочетания и того, и другого, и третьего. Вместе с тем, можно констатировать, что достаточно развернуто проработаны варианты двухкомпонентной модели «природы человека», наиболее распространенные из которых - «биосоциальная» (И.Т. Фролов, В.В. Орлов, В.Ф. Сержантов и др.) и «биокультурная» (М.

Шеллер, А. Гелен, Х. Плеснер, А. де Бенуа, П. Кууси, Л.П. Воронкова и др.). Первая модель имеет своим онтологическим основанием триаду «человек - природа -общество», вторая - триаду «человек - природа - культура».

В настоящее время весьма перспективным в методологическом отношении может быть признана разработка более многомерных и объемных моделей природы человека, ориентирующаяся на то, чтобы достигнутые в этой области результаты рассматривать не как альтернативные и антиномичные, а как взаимодополняющие друг друга (П. Фейерабенд), предполагая при этом «подлинную диалогич-ность в конструктивной полемике с другими подходами», «высокую ответственность и максимальную напряженность развертывания творческого потенциала собственной позиции», «перманентную самокритичность и открытость», «способность к совершенствованию и развитию» (В.С. Швырев). В связи с этим обращают на себя внимание исследования, в которых человек, взятый в «своей природе», трактуется как «космо-антропо-социо-природное существо» (Ю.М. Федоров) и даже как существо «космобиопсихосоциокультурное» (Ю.Г. Волков, В.С. Поликарпов).

В методологическом отношении более выверено, вслед за М.С. Каганом, исходить из того, что в содержании «природы» человека можно выделить три относительно самостоятельные и взаимосвязанные начала: природное (биологическое), -раскрывающееся в самоопределении человеком своего бытия в мире в качестве индивида; социальное, - раскрывающееся в самоопределении человеком своего бытия в мире в качестве личности; культурное, - раскрывающееся в самоопределении человеком своего бытия в мире в качестве индивидуальности. «Биосоциокультурная» модель природы человека заключает в себе возможность более, нежели «биосоциальная» или «биокультурная», расширенного и многомерного онтологического основания, а именно: «человек - природа - общество - культура».

Признавая историческую модификацию «природы» человека, по-видимому, было бы крайним упрощением представлять ее как результат простого ряда последовательно следующих друг за другом, сменяющих друг друга и исключающих при этом друг друга основных детерминант его бытия в мире. Человек изначально по своей «природе» есть биосоциокультурное существо, его «природа» - это и взаимодействие всех составляющих ее начал, и ее развитие как некоего целого за счет изменения этих самых начал, их соотношения друг с другом. Бытие человека в мире изначально детерминировано и природными, и социальными, и культурными факторами. Как «ступени бытия», природное - социальное - культурное не просто взаимодополнительные или рядоположенные друг относительно друга начала в «природе» человека, но в своей «слоистой» (Б.П. Вышеславцев) совокупности образуют вполне определенную - всегда конкретно-историческую - интегративную

целостность. Поэтому «каждая исторически данная эпоха» бытия человека в мире адекватно может быть понята как обусловленная действием одновременно всех трех детерминант, - и природной, и социальной, и культурной, а ее специфическое содержание - как специфический способ их соотношения, взаимосвязи друг с другом.

В методологическом отношении это означает, что антропогенез как процесс становления человека адекватно может быть осмыслен как одновременно и его на-турогенез, и его социогенез, и его культурогенез. Вне и помимо этого весьма своеобразного «ко-генеза» становление, а затем и развитие человека просто-напросто не было бы возможно.

§ 4.2. Генезис и перспективы культуры. Несмотря на постулируемое постмодернизмом «недоверие в отношении метарассказов» (Ж.-Ф. Лиотар), проблема происхождения человека в сопряжении с проблемой генезиса культуры представляет и будет, конечно же, представлять неискоренимый интерес (Д. Джохансон, П. Тейяр де Шарден, М.Л. Бутовская, Л.А. Файнберг, Ю.И. Семенов, Р. Фоули, К.П. Гроувс, А.А. Нейфах, А.Я. Флиер, Л.П. Воронкова, Г.М. Нажмудинов, А.Г. Шуст-ров, А.Ф. Еремеев, В.А. Шкуратов, М.Н. Эпштейн и др.). Поскольку эмпирический материал, имеющийся в этом отношении, крайне скуп и ограничен, - даже относительно первобытной культуры единственно надежным источником сведений являются археологические раскопки: исследования останков человека, орудий и продуктов его деятельности, - тем большую роль, следовательно, здесь призваны сыграть концептуальные модели, нацеленные на реконструкцию «логики» этого процесса. Не приходится сомневаться, что всякая такая модель - не более чем упрощенная, идеализированная схема. Важно, однако, чтобы она поддавалась процедурам «верификации» и «фальсификации», т.е. содержала бы в себе конкретные и, по возможности, более или менее наглядные параметры и характеристики исследуемой исторической и даже «доисторической» реальности.

Необходимо иметь в виду два принципиально важных соображения методологического характера: во-первых, всякое становление - внутренне противоречивый процесс, представляющий собою единство бытия и небытия (Г.В.Ф. Гегель): в процессе своего становления всякое нечто одновременно и существует, поскольку его формирование уже началось, и одновременно не существует, поскольку оно еще не завершилось; во-вторых, если сущность человека не дана ему сразу в полном, готовом виде, и, если процесс становления человека есть одновременно и процесс становления его собственно человеческой сущности (Ф. Энгельс), то, следовательно, каждая стадия становления человека есть в то же самое время и стадия становления

одной из подсистем его сущности в необходимой корреляции с вполне определенной стадией становления культуры.

Наиболее ранним из известных представителей рода Homo является, по-видимому, человек умелый, или Homo habilis, становление которого может быть понято как становление витально-волевой подсистемы сущности человека и соотносимой с ней «олдувайской культуры». Около 1,5-1,6 млн. лет назад на смену Homo habilis «пришел» Homo erectus, или человек выпрямленный, становление которого может быть понято как становление астрально-чувственной подсистемы сущности человека и соотносимой с ней «ашельской культуры». Около 0,4-0,2 млн. лет назад фиксируется переход к третьему историческому виду Homo - к Homo sapiens, т.е. к человеку разумному, становление которого может быть понято как становление ментально-разумной подсистемы сущности человека и соотносимой с ней «мусть-ерско-ориньякской культуры». Кроманьонцем, собственно говоря, завершается становление человека и его культуры и начинается исторический процесс его бытия в мире как «ставшего самим собою», «готового» существа.

В литературе представлены различные концепции бытия человека в мире и его культуры: циклическая (Дж. Вико, Н.Я. Данилевский, О. Шпенглер, А.Дж. Тойнби, Л.Н. Гумилев и др.), линеарная (Кондорсе, Э.Б. Тайлор, Л.А. Уайт и др.), маятниковая (Вольтер, Й. Хейзинга, П.А. Сорокин и др.), спиралевидная (Г.В.Ф. Гегель, К.Г. Маркс, В.С. Соловьев и др.), ковариантная (К. Ясперс, А.А. Пели-пенко, И.Г. Яковенко и др.), ризомная (Ж. Делез, Ф. Гваттари и др.), синергетиче-ская (М.С. Каган, Ю.М. Лотман, В.В. Мельник и др.). Их анализ - специальная и выходящая за рамки исследования проблема. В методологическом же плане наиболее емкий эвристический потенциал будет, очевидно, присущ той из них, которая позволила бы не только выделить и осмыслить в этом отношении основные исторические этапы, но и наметить возможные тенденции и перспективы. В своем содержательном наполнении «несущую конструкцию» такой модели с необходимостью должно составлять представление о биосоциокультурной природе человека, разворачивающейся в историческом контексте в соответствии с категориальной триадой «единичное - особенное - общее».

С этих позиций, исторически первая эпоха бытия человека в мире - эпоха преимущественно природной детерминации. Ее истоки фиксируются с момента появления человека на земле как ставшего, «готового» существа. В структуре «природы» человека уровень общего в данную историческую эпоху принадлежит природному началу. Социальная и культурная детерминанты бытия человека в мире здесь, конечно же, действуют уже с самого начала, но как подчиненные детерминанте природной, или, выражаясь более точно, как особенное и единичное по от-

ношению к общему. В культурологических исследованиях эта эпоха чаще всего обозначается термином «архаика» и его производными.

Исторически вторая эпоха бытия человека в мире - эпоха преимущественно социальной детерминации. Соответственно, в структуре «природы» человека уровень общего в эту историческую эпоху принадлежит социальному началу, а уровни особенного и единичного - культурному и природному. Данная эпоха и есть, собственно говоря, то, что обозначается термином «цивилизация». Ее истоки достаточно явственно фиксируются примерно с 8-10 тысячелетия до нашей эры (В.М. Массон, В.А. Шнирельман и др.). Что касается завершающих границ этой эпохи, то их более или менее точное определение пока еще проблематично, хотя, по всей видимости, можно полагать, что она исчерпала свой позитивный творческий потенциал, или, в крайнем случае, близка к этому, свидетельством чего как раз и является порождаемая ею «дурная бесконечность» все более и более чудовищных проблем, ставящих под вопрос не только развитие, но и само бытие человека в мире как таковое, в том числе и как творца культуры.

История человечества, однако и вопреки наивно просветительскому представлению, не есть только лишь «история цивилизаций», а цивилизация вовсе не является «наивысшей культурной целостностью» (А.Дж. Тойнби, С. Хантингтон), тем более цивилизация не есть «логическое следствие, завершение и исход культуры», ее «старческий возраст», представляющий собой переход к небытию, к окоченелости и умиранию (О. Шпенглер). Кризис цивилизации даже на ее высшей - буржуазной - стадии, это кризис «всего лишь» конкретно-исторической, социально-детерминированной формы культуры. Вполне логично предположить, что подобно тому, как эта последняя в свое время сменила природно-детерминированную форму культуры, на смену ей, в свою очередь, приходит исторически третья эпоха бытия человека в мире, - эпоха преимущественно культурной детерминации, всеобщность которой, опять-таки, будет означать не устранение природной и социальной детерминант как таковых, но существенное ограничение меры их действия уровнями особенного и единичного.

Грядущей эпохе истории человечества, если, конечно, ей суждено состояться, как раз и предстоит стать эпохой культуры в её всеобщей и собственной форме во всей своей чистоте и подлинности; эпохой самоопределения человеком своего бытия в мире в качестве индивидуальности. Все преграды на этом пути - в самом человеке; силы, способные их преодолеть, - тоже в нем.

В «Заключении» подводятся итоги исследования, которые в виде основных положений выносятся на защиту, намечаются перспективы дальнейшей научной деятельности в рамках избранного направления.

Объем порожденных или актуализированных данным исследованием проблем мировоззренческо-методологического характера достаточно обширен. Среди них наиболее значимыми и первостепенными, по мнению диссертанта, являются следующие:

Если в своем действительном осуществлении культура вполне адекватно предстает лишь как единство объективированного субъекта и субъективированного объекта, то, следовательно, ее реальность «неуловима» ни в качестве отдельно взятого самого по себе «объекта», ни в качестве отдельно взятого самого по себе «субъекта», ни даже в качестве какого-либо единства того и другого, будь это взятый отдельно сам по себе «субъективированный объект» или «объективированный субъект». В связи с этим, во всей своей остроте актуализируется проблематика, связанная с оценкой эвристического потенциала как объектно-, так и субъектно-ак-центированных методологических программ и установок в исследовании культуры (феноменология, психоанализ, структурализм, герменевтика, монадология и т.д.);

Специального и развернутого исследования требует принципиальная и важная во всех отношениях проблема происхождения культуры как вида бытия. В связи с этим, в частности, тщательной проработки требует идея М.Н. Эпштейна о «самозарождении» культуры. Парадоксальность данной идеи очевидна: если культура «зарождает» саму себя, то до момента своего «зарождения» ее быть не должно, поскольку она саму себя еще не «зародила», хотя для того, чтобы саму себя «зародить», она, казалось бы, с необходимостью должна быть до момента своего «зарождения», иначе никакого «зарождения» как «самозарождения» не состоится. Решение данного парадокса, остающегося вот уже в течение нескольких лет вне поля зрения серьезных исследовательских интересов, по-видимому, возможно, если, во-первых, четко различать абсолютный и относительный аспекты самостоятельности культуры как вида бытия, во-вторых, предполагать в этом отношении их некоторое - субстанционально-генетическое - единство.

С учетом внутренней дифференциации культурологии как науки о культуре, ее взаимосвязей с другими сферами научного знания и образованием на этой основе «переходных» дисциплин, более детального и многоаспектного исследования требует процесс ее становления и развития.

Предложенный в диссертации подход, безусловно, подлежит дальнейшей разработке и тщательной коррекции. Однако, сама проблема концептуализации миро-воззренческо-методологических основ постижения культуры, решение которой исходит из необходимости и возможности системно-синтетического подхода, является, независимо от конкретных результатов, актуальной и может послужить до-

полнительным стимулом для дальнейших и, надо надеяться, продуктивных дискуссий.

Основные положения диссертации отражены в следующих публикациях:

Монографии и учебные пособия

Ларин, Ю.В. Пролегомены к культурологии: монография. - Тюмень: Изд-во ТюмГУ, 2002. - 144 с. [9 п.л.].

Онто-логика культуры: монография. - Тюмень: Изд-во ТюмГУ, 2004. - 164 с. [10,25 п.л.].

Методические указания к изучению курса «История философии». Часть I. Античная философия. - Тюмень, 1988. - 25 с. (в соавт.). [0,5 п.л.].

Бытие и небытие: учеб.-метод. пособие - Тюмень, 2004. - С. 4-19. [0,9 п.л.]. Коллективные монографии, статьи, рецензии, материалы докладов и сообщений

Н.Г. Чернышевский о предмете и специфике философского знания // Актуальные проблемы истории философии народов СССР. - М., 1980. - Вып. 8. - С. 10-21. [0,75 п.л.].

Категориальный статус понятия «освоение» // Социально-философские проблемы освоения новых территорий: сб. науч. тр. - Тюмень, 1988. - С. 4-10. [0,4 п.л.].

Проблема разума и веры в духовной жизни Древней Руси // Письменность и книгопечатание: материалы науч. конф. к 1100-летию создания славянского алфавита и 200-летию книгопечатания в Сибири. - Тюмень, 1989. - С. 7-9. [0,2 п.л.].

Культура как результат и предпосылка освоения природы // Связь и отношение: проблемы Западной Сибири: тезисы науч. конф. (март 1990 года). - Тюмень, 1990.-С. 130-132. [0,2 п.л.].

Диалектика форм освоения // Ценности процесса освоения: сб. науч. тр. - Тюмень, 1990. - С. 4-8. [0,3 п.л.].

Истина как единство многообразного // Теория и экология разума. - Тюмень, 1991.-С. 185-188. [0,25 п.л.].

Человек как сущее // Синтез искусств: философия, литература: материалы межвуз. науч. конф. - Тюмень, 1992. - С. 15-17. [0,2 п.л.].

Н.Г. Чернышевский о природе философии // Философская культура и синтез социального знания. - Тюмень, 1992. - С. 34-39. [0,4 п.л.].

Человек как целостное существо // Теория и экология разума. - Тюмень, 1992. - Вып. 2. - С. 41-47. [0,4 п.л.].

Типизация культуры как методологическая проблема // Проблемы культуро-генеза и культурное наследие: материалы междунар. науч. конф. Ч.I. Культура и культурное наследие. - СПб., 1993. - С. 18-20. [0,2 п.л.].

Проблема целостности человека // Проблема духовности человека в раскрывающихся горизонтах отечественной философии: материалы межвуз. науч. конф. -Челябинск, 1993. - С. 4-9. [0,3 п.л.].

Методологические проблемы взаимоотношения культур контактирующих этносов // Культура. Разум. Искусство: материалы межвуз. науч. конф. - Тюмень, 1994. -С. 41-48. [0,4 п.л.].

Проблема субъекта культуры // Традиции: культура и образование: материалы науч.-метод. конф. - Тюмень, 1995. - Т.2. - С. 5-8. [0,2 п.л.].

Проблема соотношения философии, науки и религии в творческом наследии Н.Г. Чернышевского // Теория и экология разума. - Тюмень, 1995. - Вып. 3. - С. 49-53. [0,3 п.л.].

Культура в системе детерминант бытия человека // Теория и экология разума. - Тюмень: СофтДизайн, 1996. - Вып. 5. - С. 23-30. [0,4 п.л.].

Культура как основа бытия человека // Культура малой деревни. - Тюмень: Изд-во ТюмГУ, 1997. - С. 6-8. [0,2 п.л.].

Проблема сущности культуры: основные направления и уровни исследования // Культура: образ и образование: материалы Всерос. науч.-метод. конф. «Культура: личность и общество» (Тюмень, 21-23 марта 1996 г.). - Тюмень, 1997. - С. 6-7. [0,15 п.л.].

Феномен культуры: основные направления и уровни исследования // Художественная литература, критика и публицистика в системе духовной культуры: сб. науч. работ. - Тюмень: Изд-во ТюмГУ, 1997. - Вып. 3. - С. 3-5. [0,2 п.л.].

К вопросу о «природе человека» // Человек в истории: теория, методология, практика: тезисы докл. Рос. конф. -Челябинск, 1998. -Ч.II. - С. 27-28. [0,15 п.л.].

Основные виды сущностных сил человека и их специфика // Социокультурные и культурологические аспекты развития Западной Сибири (теория и практика): материалы Всерос. науч.-практ. конф. (Тюмень, 24-26 марта 1998 года). - Тюмень: Изд-во ТюмГУ, 1999. - С. 223-240. [1,0 п.л.].

Проблема структуры культурологии // Теория и экология разума. - Тюмень, 1999. - Вып. 7. - С. 3-12. [0,6 п.л.].

Природа человека и проблема перспектив культуры // Культура и экономика региона: материалы Всерос. науч.-практ. конф. «Культура. Литература. Искусство. Регион» (Тюмень, 13-14 апреля 2002 г.). - Тюмень, Изд-во ТюмГУ, 2000. - С. 18-28. [0,8 п.л.].

Культура и «природа человека» // Культура как способ бытия человека в мире: материалы II Всерос. конф. (Томск, 12-14 окт. 1998 г.). - Томск: Изд-во НТЛ, 2000. -С. 12-14. [0,2п.л.].

Проблема модели человеческой деятельности // Теория и экология разума: материалы Всерос. науч.-практ. конф. (Тюмень, 13-14 апреля 2000 г.). - Тюмень: Изд-во ТюмГУ, 2000. - Вып. 8 - С. 120-129. [0,65 п.л.].

Статус и предмет культурологии // Теория и экология разума: материалы Всерос. науч.-практ. конф. «Язык культуры и культура языка» (Тюмень, 15-16 марта

2001 г.).- Тюмень: Вектор Бук, 2001. - Вып. 9. - С. 9-20. [0,7 п.л.].

Проблема перспектив культуры // Материалы интернет-конференции, организованной Институтом «Открытое общество» (Фонд Сороса) - Россия и Российским институтом культурологии Министерства культуры РФ с 1 ноября по 30 декабря

2002 года на тему «Историческая культурология: предмет и метод» на информаци
онно-образовательном портале. Режим доступа: www.auditorium.ru. [0,3 п.л.].

Культура и ее виды / Отв. ред. К.Г. Рожко. - Тюмень: Вектор Бук, 2002. - С. 3-51. [3,5 п.л.].

Проблемы изучения культуры в Баденской школе неокантианства // Художественная культура как феномен: материалы регионал. науч.-практ. конф. (Тюмень, 11-12 апреля 2002 г.) - Тюмень: Изд-во ТюмГУ, 2002. - С 35-36. [0,15 п.л.].

Сущность человека как система // Проблемы философии права и государства: сб. науч. ст. - Тюмень: Тюм. юрид. ин-т МВД РФ, 2003. - Вып. 2. - С. 31-37. [0,6 п.л.].

Проблема структуры культурологии // Вестн. Моск. гос. ун-та культуры и искусств. - 2003. - № 3. - С. 4-12. [0,7 п.л.].

Проблема эйдоса культуры // Загадки жизни и парадоксы познания: сб. ст. к Всерос. конф. (Тюмень, 31 мая 2003 г.). - Тюмень: Вектор Бук, 2003. - С. 27-33. [0,35 п.л.].

Проблемы формирования культурного пространства Тюменской области // Нефть и газ Западной Сибири: материалы международ. науч.-техн. конф., посвященной 40-летию Тюм. гос. нефтегазового ун-та (Индустриального института). -Тюмень: Изд-во ТГНГУ, 2003. - Т. 3. - С. 3-4. [0,15 п.л.].

Кадры для учреждений культуры // Кадры 2010: Профессиональное образование в Тюменской области: анализ и прогноз. - Тюмень: Вектор Бук, 2003. - С. 137-154. [1,0п.л.].

Проблема системного представления форм бытия культуры // Деятельностное понимание культуры как вида человеческого бытия: материалы I Международ. на-

уч. конф. (Нижневартовск, 17-18 декабря 2003 г.) / отв. ред. В.И. Полищук. - Нижневартовск: Изд-во Нижневарт. гос. пед. ин-т, 2003. - С. 19-21. [0,2 п.л.].

Состояние, динамика и подготовка кадров для учреждений культуры юга Тюменской области // Социально-культурное пространство региона: материалы ре-гионал. науч.-практ. конф. «Региональная культура» (Тюмень, 17-18 апреля 2003 г.). - Тюмень: Вектор Бук. - 2004. - С. 133-141. [0,5 п.л.].

Кадры для учреждений культуры // Кадры 2010: Профессиональное образование в Тюменской области: программа модернизации. - Тюмень: Вектор Бук, 2004. -С. 126-133. [0,4 п.л.].

Проблема онтологии культуры // Вестн. Тюм. гос. ун-та. - 2004. - № 2. - С. 3-13. [0,75 п.л.].

Лапина Т.С. Философия культуры: вариант понимания. - М.: Профобразование, 2003. - 255 с. // ВЕСТН. Рос. филос. о-ва. - 2004. - № 2 (30). - С. 180-181 (рец.). [0,15 п.л.].

Взаимодействия в культуре / отв. ред. К.Г. Рожко. - Тюмень: Вектор Бук, 2004. - С. 25-28. [0,2 п.л.].

Общая характеристика работы

Актуальность проблемы. Проблема формирования культуры тесно переплетается с реальной политикой и властью. Ее инструменты принимают необходимые формы в соответствующей духу времени политической культуре. Многогранное философское осмысление инструментария борьбы за власть невозможно без оценки знаков, символов, текстов как конечных инвариантов культуры и продуктов журналистской деятельности, а также логики их взаимодействия. Традиционно подобная проблематика рассматривается с различных позиций: герменевтики, философии языка, аналитической философии - и основывается на рассмотрении инвариантов. Для исследования применительно к сфере культуры выдвигается социокультурный операциональный инвариант, тем самым подчеркивается, что инвариант выступает технологическим аспектом культуры.

Под содержанием понятия социокультурного операционального инварианта (сокращенно СКОИ) в данной работе понимается конструктивистский феномен из философской рефлексии -концептуальная модель, созданная применительно к цели исследования, -который фиксирует онтологические основания Духа (идеи) или материи; генезис формирования идеальных и материальных объектов (инвариантов): текстов, знаков, символов, идей и т. п. и их значений, которые раскрываются операционально в культуре и социуме.

В широком смысле проблематика данного исследования имеет тесную связь с процессами формирования ценностей гражданского общества в России. Исследование проблематики формирования культуры в России в политике, в экономике, в обществе в переходный период имело, имеет, и будет иметь огромное эвристическое значение для нужд теории и практики.

В условиях современности, когда старые нормы, правила отходят на второй план: старая цивилизация разрушается, а новая еще не сложилась, возникает проблема поиска основополагающих принципов практической деятельности индивидов вообще и применительно к журналистике в частности. Поскольку современность не имеет устойчивых форм, в ней преобладает изменчивость, потому в обществе, журналистской среде есть естественная потребность в теоретических разработках оснований взаимоотношений журналиста с неустойчивым жизненным миром. Известный принцип "партийности печати", предложенный В.И. Лениным, сегодня не является всеобщим. Принципы, сформулированные другими авторами, например гуманизм - признание человека главной ценностью, народность - защита интересов народа и т. п., тоже не работают из-за неоднозначности их понимания. В настоящее время СМИ нуждаются в таких принципах, которые бы могли дать возможность проявиться ценностям гражданского общества и поддержать, тем самым, развитие демократии в России. Речь не идет о манипуляции. Речь идет о том, чтобы создать условия для самого определения общественного сознания.

Состояние научной разработанности темы.

Реализм и номинализм как течения философской мысли рассматриваются диссертантом в аспекте возникновения СКОИ-идеи и СКОИ-материи. Концептуальный инвариант, "наложенный" на исследуемые историко-философские системы, указывает на степень их завершенности, проработанности и на логические принципы развития.

Рассмотрение проблематики возникновения материальных объектов в аспекте СКОИ связывается с религиозно-философскими учениями Вед, Упанишад, Каббалы, Библии, с идеями Платона, Плотина, Пифагора, стоиков, Гераклита, Гегеля. Развитие гносеологической альтернативы номинализма в аспекте СКОИ связано с именами Беренгара, Росцелина, П. Абеляра, У. Оккама, Т. Гоббса. Разработка проблем связи сознания и материи предпринята в работах К. Маркса, Ф. Энгельса, В.И.Ленина,

представителей деятельностного подхода - Н.П. Бехтеревой,
А.С.Выготского, А.А. Леонтьева, А.Н. Леонтьева, Э.В. Ильенкова,

Д.И. Дубровского, М.Я. Лившица, Г.А. Чупиной, Н.И. Жинкина и

др.

Становление феноменологии, которая никогда не была единым и однородным направлением, связано с именами Г. Шпильберга, П. Пфендера, М. Гайгера, Х. Липса, А. Койре, К.Штумпфа, Ф. Брентано, Э. Гуссерля.

Идея операционализма как способ объективации человеческого духа предложена Н. Кэмпбеллом. П.У. Бриджмен создал операционализм как метод научного познания, последователями которого выступили С.С. Стивенс, Б.Ф. Скиннер, К.К. Пратт.

Исследованию эффективных подходов к манипуляции
общественным сознанием посвятили работы З. Фрейд, Г. Лебон, Г. Тард,
У. Липпман, Э. Канетти и др. В той или иной степени манипуляторскую
функцию прессы выделяют Г. Шиллер, Г. Гляйссберг, Т. Соренсен. Ее
коммуникативная функция представлена в исследованиях Е. Мэйо, К.
Ясперса. У. Ростоу, Д. Белл, Э. Багерстам, Г. Маркузе

иллюстрируют действенность СМИ и их влияние на законодательную, исполнительную, судебную власти.

Исследованию технологии журналистики посвящено достаточно трудов как зарубежных авторов (Д. Макквейл, Т. Парсонс, Г. Клаус), так и российских (Я.Н.Засурский, С.А. Михайлов, М.Г. Чирков, Я. Шишкина, В.Г. Комаров, В.И. Кузин, В.А. Сидоров, Г.С. Мельник, Л.Г. Свитич, А.А. Ширяева, А.В. Корниенко, И.Н. Блохин, В.В. Ворошилов, В.А. Сидоров, Б.Н. Лозовский, Е.П. Таволкин, Е.П. Почкай, Б.Я. Мисоножников, А.А. Юрков, С.А. Самолетов).

Применение технологий СМИ и PR к политическим процессам в России связывается с именами А.П. Ситникова, Г.П. Почепцова, С.В. Могилы, Е.Г. Дьяковой, А.Д. Трахтенберг.

Принципы журналистики определяются историческим развитием общественных систем. Исследователи (В.Г.Зарубина, В.И.Кузина, Г.С.Корконосенко) выделяют публичный лоббизм, административный протекционизм, тактический сепаратизм, территориальный сепаратизм, просвещенный провиденциализм и другие, помимо известных в теории журналистики принципов правдивости, объективности, демократизма, гуманизма, известный принцип партийности печати был предложен В.И. Лениным в работе "Партийная организация и партийная литература".

Цель и задачи исследования:

Цель диссертационной работы заключается в выявлении онтологических оснований формирования СКОИ и разработке обусловленных им принципов журналистики.

Объектом исследования являются онтологические основания формирования культуры.

Предметом исследования выступает социокультурный операциональный инвариант, скрытый в сущности явлений культуры и проявляющийся через их однотипные признаки. СКОИ выступает технологическим аспектом культуры.

Задачи исследования:

1. Дать анализ гносеологических альтернатив реализма и
номинализма и представить их методологической предпосылкой изучения
СКОИ.

2. Обосновать применимость к исследованию СКОИ
методологических принципов феноменологии и операционализма.

3. Рассмотреть генезис социокультурных операциональных
инвариантов в деятельности журналиста и их развитие.

4. Разработать принципы деятельности журналиста, обусловленные
СКОИ.

Теоретико-методологическую основу диссертации составляют законы диалектической логики, принципы единства и познаваемости мира.

Используются следующие методы рационального познания: анализ, синтез, классификация, индукция, дедукция. В определении содержания концептуального инварианта - СКОИ - диссертант опирается на понятие "парадигмы", введенное в науку Т. Куном, в интерпретации А.В. Павлова, на идеи П. Сорокина о социальном, общественном характере взаимосвязи индивидуумов. Используя методологию операционализма, автор подчеркивает деятельностный, операционально-технологический аспект СКОИ в культуре как на индивидуальном, так и на общественном уровнях.

В анализе логики возникновения операционального инварианта диссертант исходит из известных подходов к пониманию идеального образа М.Я. Лифшица, Э.В. Ильенкова, Д.И. Дубровского, широко распространенных в современной литературе, а также из синтетической теории идеального образа Д.В. Пивоварова. Идеальный образ понимается как процессуальный инвариант в системе операций журналиста.

Теория коммуникации, разработанная Д. Гриндером и Р. Бэндлером, Д. Делозье, С. Андреасом, Т. Эпштейном, Р. Дилтсом, применяется для решения задач посредством операций (схем-действий) в культуре. Ряд ее аспектов для этой цели дополнительно разработан и обобщен диссертантом. Кроме того, учитывается необходимость самоопределения авторской субъективности, вытекающей из предложенной А.В. Павловым оппозиции "межцивилизационный подход-цивилизация" и концепция принципов бифуркационного менеджмента В.В. Мельника.

Ряд классических идей, таких как принцип индивидуации,
рассмотренный еще в 14—15 вв. учениками и последователями Дунса
Скотта, принцип ответственности, привнесенный в философию М.

Хайдеггером и Ж.П. Сартром, диссертант интерпретирует в ситуации современности.

Основная идея работы. По терминологии А.В. Павлова, современная Россия переживает ситуацию межцивилизационного периода.

В данной ситуации распадаются единые ранее нормы общественной жизни, и происходит трансформация мышления.

В ситуации межцивилизационного периода именно человеческий индивид выступает активным субъектом. Из частных решений в результате экзистенционального диалога складывается общее решение, направляющее культурную эволюцию.

Для достижения цели исследования диссертант вводит и обосновывает понятие СКОИ. Это концепт, регистрирующий устойчивую структуру современной технологической культуры. СКОИ обозначает:

а) устойчивые идеальные и материальные основания
социокультурного целого в технологическом аспекте;

б) целенаправленный характер их изменений.

Применительно к журналистике СКОИ проявляется в форме текста, знака, изображения, идеи.

Парадигмы в культуре складываются из многочисленных мнений, в том числе журналистов и СМИ. Совпадая друг с другом в параметрах СКОИ, они, тем самым, придают отчетливую форму общественному сознанию.

Научно-практическая значимость работы.

Основные положения и выводы диссертации могут лечь в основу специальных программ по обучению журналистов, специалистов по паблик-рилейшнз, спичрайтеров, переговорщиков. Идея СКОИ может найти применение в других исследовательских программах, посвященных культуре современности.

Научная новизна исследования заключается:

1) в разработке идеи социокультурного операционального
инварианта (СКОИ);

2) историко-культурном обосновании идеи СКОИ;

3) исследовании эвристических возможностей идеи СКОИ для
анализа творческой деятельности журналиста;

4) разработанных на базе идеи СКОИ новых принципах деятельности журналиста в условиях современности и в интерпретации традиционных принципов диалога, индивидуализации и обратной связи применительно к журналистской деятельности.

Положения, выносимые на защиту:

1. Диссертант утверждает тезис о применимости СКОИ для
исследований проблематики формирования культуры в журналистской
деятельности.

2. СКОИ выступают и основанием, и конечным продуктом
журналистского творчества.

3.                Конечный   продукт   журналистской   деятельности    (СКОИ)
понимается как итог взаимоотражения в   мышлении чувственного   и
рационального;   опосредованного   взаимодействия   и   отражения   норм,
этики, правого поля, правил канала СМИ, принципов журналистской
деятельности.

4. Применительно к условиям современности диссертант
выдвигает:

• принцип раскрытия ресурсности общества, что предполагает
нацеленность журналистской деятельности на увеличение потенциала,
ограниченного для общества;

• принцип повышенной ответственности за реализацию возможных
последствий после предъявления СКОИ общественному сознанию;

• принцип мгновенной реакции, который означает решение
журналистом задачи по выбору оптимального времени на реализацию в
ответ на вызов бытия в ситуации;

• принцип технологичности, который ставит задачу соответствия
технологии журналистики фундаментальным основаниям цивилизации.

5. Диссертант предлагает интерпретацию известных принципов -
диалога, индивидуации, обратной связи - применительно к журналистской
деятельности как инструменту формирования современной культуры.

Апробация диссертации. Основные положения авторского курса "Принципы и стратегии деятельности журналиста" использованы автором в его лекционной работе, при проведении семинаров для молодых журналистов г. Тюмени в 1999, 2000 гг. (получены положительные отзывы от журналистов и руководства телерадиокомпании "Регион-Тюмень"), а также в лекционно-методической работе с педагогами, руководителями пресс-центров школ Курганской области, в Курганском городском инновационно-методическом центре, в настоящее время - в ходе проведения семинаров для журналистов газеты администрации Тюменской области "Тюменская область сегодня". Основные положения исследования обсуждались на кафедре философии ТюмГУ.

Объем и структура работы. Диссертация состоит из введения, двух глав, заключения, библиографического списка. Общий объем работы 154 страницы. Библиографический список - 185 наименований.

Основное содержание работы

Во введении обосновывается актуальность темы диссертации, анализируется степень ее разработанности, ставятся цели и задачи исследования, определяются объект и предмет, теоретико-методологическая основа, теоретическая и практическая значимость работы и ее апробация, формулируются основные положения, выносимые на защиту.

В первой главе "Социокультурные операциональные

инварианты в концепциях реализма и номинализма" диссертант рассматривает зарождение СКОИ, характерного для современной европейской культуры, и обосновывает применение к его исследованию феноменологической и операционалистической методологии.

В параграфе 1 первой главы "Социокультурный операциональный инвариант материи в философских концепциях реализма" автор анализирует концепции философского реализма с целью

выявления логики формирования СКОИ-материи посредством СКОИ-духа. Номинализм и реализм, известные в истории как философские гносеологические альтернативы, выбраны автором, поскольку устанавливают онтологические основания бытия духа (идеи) и материи.

В подходе философского реализма возникновение материи (ее
реификация) рассматривается в аспекте становления идеи: в виде числа,
абсолютного духа и первоединого. В номинализме возникновение
идеального рассматривается во взаимосвязи с материей. При этом подходе
(сигнификации) иллюстрируются укорененность в философской культуре
проблематики возникновения материи, идеи и генезис их развития. В
понятии СКОИ связываются инварианты культуры - материя и идея.
Поэтому обращение диссертанта к истории становления гносеологических
альтернатив имеет серьезное значение для формирования методологии
исследования. Обращение связано и с историческими условиями
формирования историко-философских понятий. Истоки спора о

возникновении операциональности и знака (со времени Средних веков) явлены нам сегодня проблемой манипуляции миром мнений посредством мира знаков. СКОИ тоже предстают знаком, концептом. В итоге, идеи номинализма и реализма, интенциональный и операциональный подходы являются закономерными шагами, которые подробно верифицируются и обосновываются диссертантом.

Диссертант обращается к идеям Платона, Плотина, Пифагора, стоиков, Каббалы, Гегеля. Термин "реализм" означает "вещественный, устойчивый". Реализм признает лежащую вне сознания реальность, толкуемую: а) как бытие отдельных объектов; б) как объект познания, независимый от субъекта познавательного процесса и опыта. Кроме того, реализм говорит об объективной реальности универсалий, т.е. общих понятий.

Ядром философского учения Платона является теория "идей". В материи происходит рождение вещи. Рождение состоится тогда, когда

идея (эйдос) обнаружит чувственное подобие умопостигаемого образца в материи. Эйдос мыслится как нечто, что обновляется и различествует с самим собой. Платон рисует диалектику эйдоса.

Плотин, основываясь на идеях учения Платона, вводит в свою систему учение о первоначале всего сущего - Едином. Единое выступает причиной всякой вещи. Единое Плотина не единство противоположностей, а единство без противоположностей. Согласно принципу, происходит взаимосвязь СКОИ-идеи и СКОИ-материи.

В раннем пифагореизме, согласно Аристотелю, числа считались неотделимыми от вещей. В основе модели мира, по Пифагору, лежат числа, ибо космос есть вещь, ускоренная числом. От изначальной стихии "Беспредельного" возникает существующее, обособляющееся в числах.

Стоицизм возвращается к гераклитовскому пониманию Мирового Логоса, описывая его как эфирно-огненную душу космоса, как совокупность формообразующих потенций, семенных Логосов, от которых в инертной, низшей материи зачинаются вещи.

Наиболее полное и системное решение в отношении формирования СКОИ-материи посредством СКОИ-идеи находим у Гегеля. У Гегеля диалектика идеи выступает высшим законом и способом развертывания философской мысли. Смысл гегелевского панлогизма: "Все есть мысль". СКОИ-идеи (абсолютная идея) тождествен СКОИ-материи.

Анализ указывает на то, что СКОИ-идеи имеет глубокую укорененность в культуре.

В отношении СКОИ в философии правомерно утверждение о том, что он выступает неким "образом", "моделью", "руководящим началом", "правилом", что задает значения ментальным операциям мышления.

Исследование концепций философского реализма указывает на то, что СКОИ-материи формируется под влиянием СКОИ-духа. Дух устремлен в материю. Существенное свойство духа - его направленность -будем называть интенцией. Дух объективируется в материи, наполняется

новым содержанием, возвращается к себе, затем, обогащенный, опускается в материю. Таким образом, в общем виде СКОИ-идеи взывает к бытию СКОИ-материи, согласно представленным положениям концепций философского реализма.

В параграфе 2 первой главы "Социокультурный операциональный инвариант идеи в философских концепциях номинализма" автор ставит целью выявить, как формируется то, что существует после вещей в создании человека - идеальное.

Анализ философского номинализма помогает определить общие черты и различия формирования СКОИ (материи и идеи). Диссертант обращается к идеям номиналистов, реалистов, концептуалистов - У. Оккама, Ф. Бэкона, Т. Гоббса и др. Напомним, что "номинализм" происходит от лат. nomen и означает "имя", "наименование".

В конце XI-начале XII вв. выделились основные типы: номинализм, реализм, концептуализм. Борьба трех направлений и многочисленных промежуточных вариантов прошла через все Средневековье.

Идеи номинализма представлены учениями Беренгара, Росцелина, Абеляра. У. Оккам был сторонником крайнего номинализма и выдвинул против реализма серьезные аргументы. Оккам утверждал, что только единичное является реальным, а общее - это то, что объясняется на основании единичного; общего вне человеческого познания не существует. Оккам прибегает к понятию интенции - направленности мысли на предмет познания. Он утверждает, что универсалия - это интенция души, которая по природе такова, что сказывается во многих вещах. Теорию универсалий Оккама часто называют терминизмом (от слова "термин").

Заслуга Ф. Бэкона состоит в том, что он со всей определенностью утверждает: научное знание проистекает из опыта, следует более верным и осторожным путем отвлекать от вещей понятия, и вообще, необходима надежная работа разума.

Т. Гоббс считает, что свет человеческого ума - это вразумительные слова, однако предварительно очищенные от всякой двусмысленности точными дефинициями. Он отмечает искусственный характер знаков: условность слова или имени выступает, по его мнению, как способность играть роль производной метки по отношению к той или иной вещи или событию.

Идеи номинализма и реализма легли в основу философии XIX-XX вв., став ее методологическим основанием.

Разработка идей, связанных сознанием и материей (со СКОИ-идеи и СКОИ-материи), предпринята в работах К. Маркса, Ф. Энгельса, В.И. Ленина; современных ученых - Н.П. Бехтеревой, А.С. Выготского, А.А. Леонтьева, А.Н. Леонтьева, Э.В. Ильенкова, Д.И. Дубровского, М.Я. Лившица, Г.А. Чупиной, А.Р. Лурии, М.С. Когана, Н.И. Жинкина и других.

Мысль, фактически объединяющая данных авторов, заключается в том, что СКОИ-идеи возникает из материально-предметной деятельности познающего субъекта. Рождение сознания - деятельность - путь возникновения речи и языка и формирования СКОИ.

К. Маркс и Ф. Энгельс вскрыли сущность схемы общественного производства и показали, какое место в нем отведено языку и как он произрастает из деятельности человека. Анализ "Немецкой идеологии", "Экономических рукописей 1857-1859 гг.", "Капитала" показывает, что те же основные циклы характеризуют духовную жизнь общества. В самом акте воспроизводства изменяются и сами производители, вырабатывая в себе новые качества, развивая и преобразовывая самих себя. Благодаря производству, они создают новые силы и новые представления, новые способы общения, новые потребности и новый язык. Классики марксизма отмечали, что люди, приписывая имя фрагменту реальности посредством языка, обозначая его через грамматическую фигуру, относят обозначаемое к классу сходных в определенном отношении объектов. Лексическая

номинация классифицирует выделенные реальности как предметы, свойства, отношения внешнего мира. Истоки этой деятельности - в практике, опыте; словесное наименование лишь выражает в виде представления то, что часто повторяющаяся деятельность превратила в опыт.

В повседневности практика превращается в совместную деятельность индивидов. В ходе совместной деятельности возникает социокультурная парадигма. Данная парадигма становится сама регулятором деятельности, и поэтому в ней вполне может быть выделен операциональный аспект.

Итак, в широком смысле, вся материальная культура может быть проанализирована с точки зрения объективации человеческого духа. СКОИ-материи и СКОИ-идеи находятся во взаимосвязи: словесное наименование выражает в качестве "метки" материальное, а опыт может быть представлен как цепь операций. В формировании СКОИ участвуют феноменологическая интенция и операция. СКОИ - операциональный аспект социокультурной парадигмы. Феноменологическая интенция выступает проявленностью человеческого сознания вовне и объективацией этой проявленности в форме социокультурных парадигм и СКОИ.

В параграфе 3 первой главы "Становление феноменологии и операционализма как методологии исследования социокультурных операциональных инвариантов" диссертант рассматривает формирование и значение феноменологии Э. Гуссерля и операционализма П.У. Бриджмена как методологических подходов к исследованию СКОИ.

Предшественниками феноменологии Э.Гуссерля являются Ф. Брентано и К. Штумпф.

Каждый психический феномен, отмечает Ф. Брентано, характеризуется тем, что схоластики Средних веков назвали интенциональным внутренним существованием предмета. Акты сознания, по Ф. Брентано, лишены длительности, их внутреннее восприятие

ограничено моментом настоящего. Жизнь сознания у Ф. Брентано - это
последовательность не длящихся, мгновенных актов, между которыми нет
какой-либо реальной связи. Предшествующие акты не могут
модифицировать акты последующие. Описание структуры актов сознания
у Ф. Брентано стало возможным вследствие того, что он мыслил сознание
по модели мира, данного в чувственном созерцании, т.е. по модели вещей
и процессов в телесном мире. Исходным пунктом философии Ф. Брентано
является проведение резкой границы между физическими и психическими
феноменами. Родовым же признаком, общим для всех психических
феноменов, является, по Ф. Брентано, их интенциональность.

Ф. Брентано и К. Штумпфа называют основателями функциональной психологии: центральным является различие между актом (напр. слышания) и содержанием. К. Штумпф выступил против жесткого различения между психическими и физическими феноменами: акт ощущения имеет физическую природу (функция всегда является физической), содержание же его феноменологично. Новое, по отношению к Ф. Брентано, заключалось в том, что в психологию актов был введен метод эксперимента. Идеи К. Штумпфа были подвергнуты критике Э. Гуссерлем и В. Вундтом.

Э. Гуссерль предлагает феноменологическую редукцию: "заключать вещи в скобки" - эпохе; в результате редукции возникает феноменологическое, или чистое, сознание. Отличительные его особенности - определенные сущностные структуры, которые для Э. Гуссерля выступают внутренними закономерностями сознания, принципами и механизмами его функционирования.

В интенциональном анализе кроме предметных аспектов присутствует еще и сам акт сознания в той или иной форме, который у Э. Гуссерля называется ноэзис, как способ данности интенционального предмета сознания. Единство ноэмы и ноэзиса определяется

синтезирующей деятельностью сознания, при которой целостность предмета обеспечивается целостностью сознания.

Феноменологическая интенция выступает формой и содержанием в раскрытии состояний человеческого духа, проявлением человеческого сознания. Благодаря интенции - направленности сознания, возникают чувство, мысль, образ и в самом интенциональном акте реализуется работа человеческого духа.

Историко-философский анализ идей операционализма поможет более четко выявить методы объективации человеческого духа. Первый вариант операционализма был предложен Н. Кэмпбеллом в 20-е гг. ХХ века. Перси Уильям Бриджмен - физик - создал операционализм как метод научного познания.

Операционализм - направление в методологии и философии науки.
Согласно операционализму, смысл того или иного понятия синонимичен
соответствующему множеству операций. Бриджмен расширил
определения понятий, включив в них умственные операции (вербальные
операции и манипуляции с символами). Операционализм считает
операциональные определения универсальным способом формирования
теоретических понятий. Идеи операционализма как проявленности
операции в мышлении действующего субъекта при опредмечивании мысли
получили развитие в теории нейролингвистического программирования
(сокращенно - НЛП). У истоков НЛП стояли Р. Бэндлер, Д. Гриндер,

Л. Кэмерон-Бэндлер, Д. Делозье, в дальнейшем его развивали Р.

Дилтс, С. Андреас, Т. Эпштейн и другие.

Операционализм, будучи одним из вариантов деятельностного подхода, позволяет рассматривать значение понятия как набор множества операций. Операция выступает "шагом", "ступенькой" при формировании СКОИ. В итоге, СКОИ оказывается набором последовательных целенаправленных операций - "схем-действий", обращенных на объективизацию человеческого сознания. В результате объективации духа

рождаются текст, дизайнерский продукт, скульптура, рисунок, музыкальное произведение.

Таким образом, предложенный автором диссертации концептуальный инвариант под названием СКОИ, сформированный для целей исследования носит универсальный характер, поскольку раскрывает онтологическое основание культуры. Разработка тематики исследования далее ведется с точки зрения такого подхода и увязывает диалектику форм культуры со способами их раскрытия (как вербальными, так и невербальными) операционально. В философии материя и идея выступают устойчивыми инвариантами, которые задают характер ментальных устремлений индивидуумов, идеальных и материальных репрезентаций.

Во второй главе "Формирование социокультурных операциональных инвариантов в деятельности журналиста" диссертант исследует процесс формирования социокультурных операциональных инвариантов в деятельности журналиста и формулирует принципы журналисткой деятельности.

В параграфе 1 второй главы "Операционально-интенциональная концепция формирования социокультурных инвариантов в деятельности журналиста" автор дает определение творческой деятельности журналиста. Она заключается в целенаправленном формировании социокультурных операциональных инвариантов.

Специфика журналиста в том, что его творческая деятельность придает отчетливую форму общественному сознанию и, в этом смысле, управляет им. В современной культуре множество точек зрения и мнений журналистов составляют важнейшую часть материала для появления СКОИ.

При решении задачи возникновения идеального предлагается опираться на методологию операционализма, согласно которой значение понятия определяется соответствующим множеством операций. Дополним

операциональный подход исследования логики формирования СКОИ содержанием синтетической теории идеального образа Д.В. Пивоварова, фактически обобщающей три основные концепции возникновения идеального М.Я. Лившица, Э.В. Ильенкова, Д.И. Дубровского.

Операция - носитель идеального образа. Операциональный инвариант (далее сокращенно ОИ) детерминирует идеальный образ. На первом этапе ОИ есть взаимоотражение чувственного и рационального. В результате взаимного диалектического отражения возникают вербальная репрезентация и абстрактное мышление как результат взаимодействия операционального инварианта с субъектом и объектом языка. Визуальное мышление - третий этап синтеза вербальных и зрительных "схем-действий". Принцип отражения используется при анализе противоречий и распространяется на роль СКОИ в культуре. В творческом акте как процессе формирования СКОИ на творчество журналиста накладываются ограничения объективного и субъективного характера со стороны СМИ, требований типологии журналистских материалов, правового поля, журналисткой этики, принципов деятельности журналиста и т.д.

В ходе рассмотрения альтернатив, осуществляемых в мышлении журналиста, и взаимоотражения противоречий рождается СКОИ. Отраженный продукт (СКОИ) возвращается журналисту в результате взаимодействия с другими СКОИ. Диссертант предлагает взгляд на проблему повторного взаимного отрицания в процессе возникновения новой парадигмы.

В параграфе 2 второй главы "Социокультурный операциональный инвариант в деятельности журналиста" автор, базируясь на теоретико-методологических выводах исследования, формирует принципы, которые могут лечь в основу журналистской деятельности в современности. Как указывалось во введении, позиция исследователя является индивидуалистической. Мир, с точки зрения такой позиции, не имеет устойчивой формы, в нем преобладает изменчивость.

Следовательно, должны быть разработаны основания для взаимоотношений с неустойчивым жизненным миром. Такое основание автор видит в предлагаемых принципах деятельности журналиста.

I. Принцип индивидуации - основополагающий принцип СКОИ в деятельности современного журналиста. Принцип индивидуации впервые разрабатывается в Средние века Д. Скоттом и его последователями. В данной работе он получает новое содержание применительно к журналистике и означает самобытность субъекта, благодаря которой любое телесное действие человек связывает внутренним содержанием: мыслью, чувством, эмоцией, потребностью, страстью и т.д. (отстаивание себя как личности, осуществление выбора собственной миссии и предназначения как выход из потаенности индивидуальности, как раскрытие других в себе и себя в других).

II. Принцип диалога впервые упоминается в философии Вед, широко известен как принцип философского диалога в Древней Греции в IV в. до н. э., однако в работе дается его интерпретация применительно к журналистской деятельности. Он понимается как взаимодействие с целью решения задачи или проблемы, при котором его участники исходно признают наличие взаимных расхождений в оценке проблемной ситуации и возможность выхода из нее. Утверждает диалоговую модель СМИ в обществе. Рассматриваются следующие виды диалога:

1. Диалог - состояние, которое происходит в душе отдельного
субъекта, выступает процессом приобщения индивида к культуре,
усвоения им существующих привычек, норм поведения и мышления,
свойственных данной культуре, - инкультуризацией.

2.          Журналистский диалог в социальных стратах способствует
выявлению их интересов, черт, узнаванию, распознанию представителей;
задает   основы,    направления    к    формированию    новых   технологий,
механизмов   социокультурных   изменений,   новых   моделей   поведения.
Инновационность   диалога   проявляется   в   способности   общества   к

адаптации, которая делает возможным решение непосредственно стоящих и насущных для общества и человека проблем.

3. Журналистский диалог между стратами в обществе
способствует поиску их места в обществе и проявлению социального
партнерства, социальной идентичности.

4.          Журналистский    диалог    между    сообществами    создает
предпосылки     культурной    диффузии,     под    которой    понимается
пространственное    распространение    культурных    достижений    одних
обществ в другие. Выступает средством передачи опыта, новых знаний, в
широком    смысле    -    средством    осуществления    интеллектуальных
инвестиций. Журналистский диалог строит диалоговую культуру.

Операциональный аспект. Одним из вариантов ситуации диалога может выступать метод многопозиционных описаний. Социокультурный операциональный инвариант может быть создан с разных позиций: опыта, явления, факта. Реализуя в творчестве идею многопозиционных описаний, журналист представляет многообразие точек зрения.

Ш. Принцип раскрытия ресурсности общества является следствием предыдущего. Данный принцип заключается в нацеленности журналистской деятельности на создания условий, необходимых для раскрытия потенциала, органичного для общества.

Операциональный аспект. Задача может решаться изменением фокуса на времени - прошлом, настоящем, будущем. Изменяя фокус на времени (на прошлом и будущем), журналист фиксирует настоящее в его ситуации, придает явлению выпуклые черты, обогащает репертуар и мышления, и бытия современного индивидуума, создает предпосылки раскрытия внутренних ресурсов.

IV. Принцип обратной связи (широко известен в кибернетике, но интерпретируется применительно к журналистской деятельности) реализуется в интервью, во взаимодействии с массовой аудиторией, при проектировании ситуации, создании СКОИ, поиске миссии и

предназначения. Качество обратной связи указывает на то, соответствует ли текущее состояние системы на основе какой-либо характеристики или критерия процессу достижения цели.

V.   Принцип повышенной ответственности глубоко проработан
экзистенционалистами      М.      Хайдеггером,      Ж.П.      Сартром.      При
проектировании ситуации предполагается выявление ответственности за
реализацию   возможных   социальных   последствий   (после   публикации
текста, при показе видеоизображения и т.п.). Как ситуация влияет на
журналиста и СМИ, так и журналист и СМИ формируют, создают
ситуацию. Журналистская прогностика     - сердцевина       социального
контроля в журналистике.

Операциональный аспект. Он осуществляется за счет использования моделей языка. Провокация в деятельности журналиста проявляется как способ столкновения с непознанным в ситуации, когда она неопределенна, неизвестна. Импровизация - неожиданный, внезапный порыв, создание СКОИ непосредственно в процессе деятельности. Провокация и импровизация являются действиями, направленными на проявление непознанного и его свойств в ситуации.

VI. Принцип мгновенной реакции означает решение задачи по
выбору оптимального времени для ответа на вызов бытия в ситуации.
Время, принципиально не данное чувственному восприятию,
констатируется каждой культурой по-своему, и это есть не тривиальная
разметка некоторого объективного существующего времени культуры, а
определенная рационализация процессов становления, которые только и
даны органам чувств. Потому время реакции не может быть установлено
объективно. Оно субъективно и выступает обратной стороной
объективного восприятия ситуации журналистом.

Субъективное восприятие времени может быть распространенно на ситуацию, что позволит ей иначе быть воспринятой аудиторией.

Подобного рода манипулирование временем формирует особого рода реальность, которая отличается от действительности.

Операциональный аспект. Он заключается в следующем:

а) спин - раскручивание или торможение события; б) повестка дня общественного мнения - это список тем, которые общественное мнение или средства массовой информации считают наиболее важными.

VII. Принцип технологичности ставит задачу соответствия технологии журналистики фундаментальным основаниям цивилизации. Фактически технико-технологический базис цивилизации фиксирует исторически складывающееся системное единство основополагающих принципов, на них и распространяется цивилизационный код, который воспроизводят СМИ и журналисты.

Операциональный аспект. Развитая способность у журналистов структурировать информацию приводит к сокращению времени на реакцию при обработке информации.

В заключении формулируются основные выводы, подводятся итоги исследования. Кроме того, диссертант ставит проблемы, которые требуют дополнительного исследования.

По тематике диссертации опубликованы следующие работы:

1. Скорбенко А.Н. Нейролингвистическое программирование:
сущность и эвристические возможности // Наука и образование Зауралья. -
Курган, 2000. - Вып.3. - 0,46 п.л.

2.                                   Скорбенко А.Н. Истоки и сущность понимания языкового
творчества     в     религиозно-философских     учениях     //     Сб.     работ
межрегиональной   научно-практ.   конф.   "Проблемы   свободы   совести,
веротерпимости и преодоления религиозного и этноконфессионального
экстремизма". - Курган, 2000. - 0,3 п.л.

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Актуальность исследования. Проблема развития экономики без преувеличения может быть названа одной из важнейших для современной России. Стремительный переход от планово-распределительной к рыночной системе экономики обернулся дезорганизацией хозяйства страны. Во многом это было обусловлено тем, что экономические реформы не учитывали духовного климата российского социума и, в частности, сложившейся культуры хозяйственной и предпринимательской деятельности. Вместе с тем, в общественной науке еще в начале XX века формируется представление, согласно которому именно развитие хозяйственной и предпринимательской культуры является одним из важнейших источников экономического роста. Усилиями ряда исследователей, в первую очередь М. Вебера, это представление конкретизируется в результате выделения двух типов предпринимательства, понимаемых одновременно как этапы его развития: примитивного непроизводительного, торгово-ростовщического, хищнически-потребительского, движимого жаждой наживы, погоней за чистоганом и зрелого производительного, нацеленного на повышение эффективности деятельности, интенсификацию производства, внедрение инноваций. При этом первый тип рассматривается как своего рода общечеловеческий феномен, свойственный всем без исключения культурам, цивилизациям, второй идентифицируется с западной культурой, квалифицируется как один из атрибутов западной цивилизации. М. Вебер утверждал, что становление предпринимательства зрелого производительного типа обусловлено рождением и распространением специфической системы ценностей и смыслов, санкционирующих предпринимательскую деятельность - этики протестантизма. Немецкий ученый отрицал наличие подобного рода ценностно-смысловой системы в любой из известных ему цивилизаций, кроме западной, и тем самым, констатировал отсутствие эндогенных факторов становления зрелого производительного предпринимательства в незападных странах. Разграничение типов предпринимательства по их якобы цивилизационной принадлежности означает, что в России нет и не могло быть зрелого производительного предпринимательства в силу отсутствия соответствующих ценностно-смысловых оснований - этики протестантизма.

Вместе с тем, очевидно, что протестантизм, как духовный источник деятельности, дал импульс к зарождению и становлению зрелого производительного предпринимательства в достаточно локализованном пространстве, тогда как сам феномен зрелого производительного предпринимательства сегодня имеет место и в непротестантских странах. «Экономические чудеса», продемонстрированные обществами, где доминируют католическое, конфуцианское, буддистское или мусульманское мировоззрения, показывают, что протестантская этика есть лишь одна из конкретно-исторических форм некоторого общечеловеческого типа ценностей и смыслов и что, следовательно, существуют и иные национальные, религиозные формы культуры зрелого производительного предпринимательства. В таком контексте западноцентристский взгляд на развитие предпринимательства утрачивает свою бесспорность. Становится очевидным, что в лоне различных культур, цивилизаций формируются некоторые автохтонные духовные основы зрелого производительного предпринимательства, что незападные цивилизации также располагают внутренними культурными предпосылками динамичного социально-экономического развития. Складывается убеждение, что М. Вебер абсолютизировал значимость протестантской мирской аскезы и игнорировал другие возможные духовные стимулы становления зрелого производительного предпринимательства.

Что касается России, то, несомненно, сегодня здесь наблюдается явление, которое можно определить как дефицит духа зрелого производительного предпринимательства. Он обусловлен не столько отсутствием в российской культуре ценностно-смысловых

мотиваций зрелого производительного предпринимательства, сколько проблематичностью их существования на русской почве. Очаги зрелого производительного предпринимательства возникали в России на разных этапах её исторического развития, однако они разрушались государством, обществом. Возможны два альтернативных варианта выхода из этой ситуации. Один из них состоит в том, что этические нормы и регулятивы культуры зрелого производительного предпринимательства российское общество может заимствовать из стран Запада. Однако нужно помнить, что пропаганда протестантских ценностей - аскетического рационализма - едва ли способна затронуть глубинные мотивационные механизмы, регулирующие поведение российского человека, воспитанного в иных социокультурных традициях. Поэтому более плодотворным может быть другой путь - путь выявления сложившихся почвенных традиций культуры зрелого производительного предпринимательства и «проращивания» на их основе современной хозяйственной культуры. Культивирование зрелого производительного предпринимательства должно осуществляться через пропаганду и просвещение, задача которых заключается не только в распространении некоторой суммы положительных знаний, раскрывающих логику экономических процессов, но в формировании особого строя ментальнос^ти, включающей интенции предпринимательства зрелого производительного типа. Важную роль в процессе «проращивания» ценностей зрелого производительного предпринимательства играет философская рефлексия, поскольку именно в ее рамках осуществляется обобщение и артикуляция всей совокупности ценностно-смысловых ориентаций и идеалов общества.

Одним из очагов культуры зрелого производительного предпринимательства в России, по общему признанию, была экономическая культура старообрядческих общин. Вместе с тем, эта культура не получила пока должного освещения в научной литературе, особенно это касается ценностно-смысловых аспектов предпринимательской деятельности русских старообрядцев.

Актуальность исследования, таким образом, определяется необходимостью изучения духовных оснований российского предпринимательства и, в частности, духовных оснований предпринимательства старообрядческих общин России как одной из исторических и цивилизационных форм культуры зрелого производительного предпринимательства.

Степень научной разработанности проблемы. В мировой науке культура предпринимательства изучалась достаточно широко. Имеется множество исследований, в которых формулируются идеи, положения, в той или иной степени, раскрывающие эту проблему. Целостные концепции ценностно-смысловых оснований предпринимательства были предложены М. Вебером, В. Зомбартом, М. Оссовской, Й. Шумпетером, Д. МакКлелландом. Что касается феномена российского предпринимательства, то он мало привлекал внимание западных исследователей.

В российской досоветской научной традиции ценностно-смысловые аспекты предпринимательской культуры не стали предметом особых самостоятельных исследований. Исключением являются труды С. Н. Булгакова, который в противовес теории экономического человека выдвинул концепцию религиозной личности как субъекта народного хозяйства, а также работы М. И. Туган-Барановского, сконцентрировавшего исследовательские усилия на выявлении тенденций и факторов развития русского фабричного производства. Особняком стоит произведение Г. Гинса «Предприниматель», в котором сформулирована оригинальная концепция культуры предпринимательства.

Феномен культуры российского предпринимательства в отечественной науке стал предметом специального исследовательского интереса преимущественно в постсоветский период. Однако подавляющая часть современных исследований носит исторический, социологический, экономический характер. Среди них следует назвать работы Т. И. Заславской, А. И. Абалкина, Р. В. Рывкиной, Ю. Н. Давыдова, В. В. Радаева, А. И. Агеева, М. Н. Барышникова, Б. Н. Миронова, Р. Гусейнова, А. Н. Боханова и других. Прямое

отношение к исследуемой проблеме имеют работы по этике предпринимательства таких авторов как В. И. Бакштановский, Ю. В. Согомонов, а также труды Е. Н. Ярковой, посвящённые анализу утилитаризма как типа культуры. Феномен культуры предпринимательства нашёл отражение в работах Ю. М. Беспаловой.

Имеются немногочисленные труды, анализирующие религиозные основы предпринимательства, в первую очередь, компаративные исследования Т. Б. Коваль.

Ценностно-смысловые аспекты культуры предпринимательства получили освещение в русле цивилизационных исследований, а также в контексте проблематики модернизационного развития российского общества. Речь идет о работах А. С. Ахиезера, В. В. Ильина, Н. Н. Моисеева, В. Г. Федотовой, Е. Г. Ясина, В. С. Степина, Ю. С. Пивоварова, А. С. Панарина, Б. С. Ерасова и других.

Что касается старообрядчества, то его исследование первоначально осуществлялось представителями РПЦ с целью последующего обличения и критики. Эвристическую ценность для осмысления старообрядчества как духовно-религиозного явления представляет его постижение с позиций русской религиозной философии, осуществлённое В. С. Соловьёвым, Г. В. Флоровским, В. В. Зеньковским, В. В. Розановым, Н. О. Лосским. Среди первых научных работ, посвященных выявлению генезиса старообрядчества -обстоятельные труды А. П. Щапова. Констатация каузальной связи между старообрядчеством и предпринимательской культурой России фиксируется в работах Н. И. Костомарова, П. И. Мельникова (Андрея Печерского), И. А. Кириллова, Н.М. Никольского. Значительную помощь в осмыслении влияния духовной культуры старообрядцев на развитие предпринимательства России оказывают произведения П. Н. Милюкова, В. П. Рябушинского, С. А. Зеньковского, а также работы таких авторов, как П. С. Смирнова, С. П. Мельгунова, Н. Ф. Коптерева, А. С. Пругавина, В. Г. Сенатова, Г. П. Федотова, А. В. Карташева, А. И. Клибанова, Н. Н. Покровского, Н. С. Гурьяновой и других.

Современные отечественные исследования культуры предпринимательства в России, в которых старообрядчество анализируется как один из его духовных источников, крайне немногочисленны. Следует назвать работу Н. Н. Зарубиной «Социально-культурные основы хозяйства и предпринимательства».

Объект и предмет исследования. Объект исследования может быть определен широко - им является экономическая культура как ценностно-смысловая, нравственно-ментальная система, освящающая хозяйственно-экономическую деятельность общества.

В качестве предмета исследования выделяется специфическая форма культуры -культура предпринимательства. Диссертант рассматривает культуру предпринимательства не как изолированную самодостаточную сферу, напротив, она связана разнообразными узами с иными формами культуры, такими как религиозная, политическая, нравственная и т.д. Автор направляет свои усилия на выявление общего и особенного в культуре предпринимательства, выделяя в качестве особого предмета исследования ценностно-смысловые аспекты культуры зрелого производительного предпринимательства старообрядческих общин России досоветского периода - их генезис, факторы формирования, структуру и т. д.

Цель и задачи исследования. Цель исследования - выявление ценностно-смысловых оснований культуры предпринимательства старообрядческих общин России досоветского периода. Соответственно, задачи исследования можно сформулировать следующим образом:

-анализ и систематизация сложившихся в отечественной и зарубежной науке концепций культуры предпринимательства;

-построение на основе проделанного анализа идеальной модели культуры зрелого производительного предпринимательства;

-выявление факторов, инициирующих становление культуры зрелого производительного типа российского старообрядчества с применением сформированной идеальной модели культуры зрелого производительного предпринимательства;

-экспликация специфики мотивационных оснований зрелого производительного предпринимательства старообрядческих общин России, отличающих их от мотиваций зрелого производительного предпринимательства Запада.

Гипотеза исследования. Гипотеза исследования может быть сформулирована следующим образом: культура зрелого производительного предпринимательства - явление универсальное, не ограниченное рамками той или иной этнической или религиозной принадлежности. Рождение такого рода культуры обусловлено комплексом факторов (религиозных, политических, демографических и др.), в результате влияния которых формируется симбиоз трех ценностно-смысловых составляющих культуры зрелого производительного предпринимательства: «духа достижительности», «духа мещанства», «духа бюрократизма».

Теоретико-методологические основы исследования. Методологическая база исследования формируется в результате синтеза общелогических (анализ, синтез, абстрагирование, обобщение, аналогия, моделирование), общенаучных (описание, сравнение, формализация, аксиоматизация) и конкретно-научных (культурфилософских) методов, в частности методологии идеального типизирования. Методология идеального типизирования предполагает соединение таких гносеологических процедур, как понимание и объяснение. Понимание есть проникновение в другое сознание, постижение производных от определённых мотивов и намерений смыслов, которыми индивид наделяет свои действия. Посредством объяснения осуществляется каузальный анализ важных в культурном отношении действий, образований и т.д. Поскольку смысл действия носит надиндивидуальный характер, то критерием выделения главного в индивидуальном феномене является «отнесение к ценности», которое позволяет из всей сложности и многообразия эмпирической реальности удерживать те элементы, которые имеют значение с точки зрения определённой ценности. Процедуры понимания и объяснения составляют основу методологии идеального типизирования, полагающей идеальный тип как инструмент познания многообразия эмпирической реальности. Идеальный тип -теоретический конструкт, в котором выявлены типические черты изучаемой реальности. Различаются два рода идеальных типов: первые характеризуют индивидуальные исторические образования, вторые - повторяющиеся, имеющие более общие сущностные черты, воспроизводящие неединичные события.

Методология идеального типизирования достаточно органично соединяется с применяемыми диссертантом принципами системного анализа, предполагающими сопряжение трех плоскостей: структурной, функциональной и историко-генетической.

Эмпирическая база исследования. Эмпирическую базу диссертационной работы составляют письменные источники, которые можно разделить на несколько групп:

-памятники литературы и произведения философско-морализаторского характера;

-материалы обличительного характера, выпускавшиеся Русской Православной Церковью (РПЦ) с целью критики старообрядчества;

-публикации старообрядческих авторов апологетического характера в защиту старой веры; материалы, излагающие религиозные основы старообрядчества;

- воспоминания и мемуары русских купцов;

-справочные издания, художественная литература, периодические издания;

-вторичный анализ материалов научных трудов отечественных исследователей по изучаемой проблеме.

Положения, выносимые на защиту:

1. Культура зрелого производительного предпринимательства не сводима к этике протестантизма и может принимать бесчисленное множество различных исторических и этно-национальных форм.

2.   Структура культуры зрелого производительного предпринимательства может
быть эксплицирована посредством выделения в ее ценностно-смысловом пространстве
трех блоков: «духа достижительности», представляющего собой повышенную потребность
достижения индивидом определённого стандарта превосходства, либо сопоставления
своих успехов с результатами конкурентов; «духа мещанства», являющего собой образец
житейской   рассудочности,   перманентной   калькуляции   и   накопительства;   и   «духа
бюрократизма»,      культивирующего   подчинение   формальным   правилам,   нормам   и
регулятивам    безличного    администрирования, которые устанавливаются посредством
общепризнанных процедур, жёсткой регламентации и дисциплины.

3. Становление культуры зрелого производительного предпринимательства
обусловлено наличием комплекса эндогенных факторов: политических, религиозных,
демографических и др. - способствующих актуализации трех составляющих ее ценностно-
смыловых частей: «духа достижительности», «духа мещанства», «духа бюрократизма».

4.   В российском социуме досоветского периода существовала специфическая
социальная   группа   -   старообрядцы,   в      экономической   культуре   которой,   в   силу
сложившихся   исторических   и   социальных   условий,   а   также   особой   религиозной
ментальнос^ти         актуализировались         ценности         зрелого         производительного
предпринимательства («дух достижительности», «дух мещанства», «дух бюрократизма»),
произошло формирование предпринимательства зрелого производительного типа.

5. Мотивационные стратегии старообрядческого предпринимательства существенно
отличались от мотивационных стратегий зрелого производительного предпринимательства
Запада. Таким образом, в рамках старообрядчества был сформирован автохтонный вариант
культуры зрелого производительного предпринимательства.

6. Исследование смысловой структуры старообрядческой культуры зрелого
производительного предпринимательства открывает возможность выявления некоторых
внутренних почвенных ментальных стимулов развития российской экономики, апелляция
к которым может служить одним из факторов, «включающих» процессы самоорганизации
экономической культуры современной России.

Научная новизна исследования. Диссертантом разработан оригинальный подход к изучению предпринимательской культуры.

Отказываясь от монокаузальных моделей, абсолютизирующих те или иные факторы, автор диссертации выдвигает идею многофакторного подхода к изучаемому явлению. По убеждению диссертанта, культура зрелого производительного предпринимательства формируется лишь при наличии комплекса факторов: политических, религиозных, демографических и др., способствующих актуализации трех основных смысловых блоков этой культуры - «духа достижительности», «духа мещанства» и «духа бюрократизма».

Таким образом, процесс становления зрелого производительного предпринимательства рассматривается автором не как процесс неповторимый, индивидуальный, возникший в результате рождения специфической формы нравственности (протестантской этики), но как процесс в определенном смысле универсальный, связанный с актуализацией в обществе или его отдельных группах, слоях определенного рода ценностей и смыслов. Этот подход предлагает новый взгляд на проблему возможностей становления зрелого производительного предпринимательства в России в условиях отсутствия одной из предпосылок западного предпринимательства -протестантской этики, которая в рамках такого понимания рассматривается как одна из конкретно-исторических ценностно-смысловых разновидностей культуры зрелого производительного предпринимательства.

Идея конструирования идеальной модели зрелого производительного предпринимательства является оригинальной, она помогает выявить источники зрелой производительной предпринимательской деятельности в странах непротестантской этики; вскрыть механизмы смены идейных оснований социального развития, сформировать некоторые стратегии управления модернизационными процессами.

Практическая значимость. Сформированная автором диссертации идеальная модель культуры зрелого производительного предпринимательства, а также выявленная специфика старообрядческой предпринимательской культуры могут служить материалом для распространения ценностей зрелого производительного предпринимательства в обществе, формирования политики государства в сфере культуры, образования, экономики, стратегий социально- экономических реформ.

Результаты исследования могут использоваться для разработки лекционных курсов «История русской культуры», «Культура повседневности России», «Теория культуры», «Социология культуры», «История российского предпринимательства» и других.

Апробация работы. Ключевые положения и идеи диссертации нашли отражение в тезисах, статьях и выступлениях на научных конференциях.

Региональные конференции: «Региональная культура» (Тюмень, 17-18 апреля 2003г.).

Всероссийские конференции: XV научно - практическая краеведческая конференция «Словцовские чтения» (Тюмень, 11-14 ноября 2003 г.), научно-практическая конференция «Культура Тюменской области: история, современное состояние, проблемы и перспективы» (Тюмень. 15-16 апреля 2004г), II заочная научно-практическая конференция «Духовный мир современного человека: противоречия, проблемы, поиски и решения» (Челябинск, июнь 2004г.), научно-практическая конференция «Социокультурная динамика и экономическое развитие Тюменского региона. XXI век.», посвящённая 60-летию Тюменской области и 10-летию Тобольского индустриального института (Тобольск, 4 октября 2004г.).

Международные конференции: научно - техническая конференция, посвящённая 40-летию Тюменского государственного нефтегазового университета (Тюмень, 12-13 ноября 2003 г.), научно-практическая конференция «Глобализация и региональная культура: методологические проблемы изучения», (Тюмень, 28 октября 2004г.).

Материалы диссертации используются в педагогической практике автора при чтении курсов «История России», «Краеведение» и «Регионоведение» в Тюменском государственном институте искусств и культуры и его представительствах.

Структура и объём работы. Диссертация состоит из введения, 2 глав, заключения и списка литературы. Общий объём диссертации составляет 169 страниц, список использованной литературы содержит 211 наименований.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во введении обосновывается актуальность темы работы, определяются объект и предмет, цель и задачи исследования, даётся общее представление о разработанности проблемы, выявляется научная новизна и практическая значимость работы, формулируются положения, выносимые на защиту.

В Главе 1 «Культура предпринимательства: теоретические ориентиры» анализируются, сложившиеся в мировой науке концепции культуры предпринимательства, представляющие эвристическую ценность для конструирования идеальной модели культуры зрелого производительного предпринимательства, квалифицируемой как инструмент анализа ценностно-смысловых аспектов старообрядческой культуры предпринимательства.

В §1.1. «Макс Вебер о двух типах предпринимательства» констатируется, что для построения идеальной модели культуры зрелого производительного предпринимательства существенное значение имеет теоретическое положение, выдвинутое М. Вебером, согласно которому существует не один, как обычно принято полагать, а два культурно-исторических типа предпринимательства: примитивное авантюристическое, торгово-ростовщическое (непроизводительное) и зрелое производительное. Эти типы имеют в

своем основании, соответственно, ценностно-смысловые интенции авантюристического характера и ценностно-смысловые установки производительного характера. Движущим мотивом культуры авантюристического предпринимательства является стремление к обогащению ради потребления. Движущим мотивом зрелого производительного предпринимательства является стремление к обогащению ради расширения производства. Если культура авантюристического предпринимательства, по М. Веберу, универсальна, то актуализация смысловых констант культуры зрелого производительного предпринимательства связана с воздействием протестантизма. Ученый доказывал, что только в структуре протестантизма сложился комплекс смысловых элементов, поощряющий этическое отношение к хозяйственной жизни, необходимое для предпринимательской активности зрелого производительного типа.

Центральным понятием учения М. Вебера является понятие «мирской аскезы». Мирская аскеза соединяла в себе ценностно-смысловые стратегии достижительности, мещанства, бюрократизма. Ее основу составляла пуританская доктрина о предопределении, утверждающая, что спасение предназначено только для избранных. Согласно доктрине предопределения главным знаком избранности является, получаемый в процессе успешной профессиональной деятельности растущий доход. При этом индивид рассматривался лишь как распорядитель доверенного ему Богом богатства. Чем больше имущество, тем сильнее нужно культивировать чувство ответственности и расчётливости для того, чтобы оно было сохранено в неприкосновенности и увеличено неустанным трудом во славу Божью. Как следует из учения М. Вебера, удовлетворение потребности в безграничном обогащении происходит там и тогда, где и когда мещанские и достижительные установки оплодотворяются такой ценностно-смысловой интенцией как «дух бюрократизма», воплощающийся в системе целенаправленно продуманных, тщательно сформулированных и всем известных норм безличной рациональной организации, администрирования и дисциплины. «Дух бюрократизма» регулирует сам процесс систематического стяжания, придавая ему чёткое организационное начало по строго механическому образцу.

В §1.2. «Антивеберовская модель культуры предпринимательства Вернера Зомбарта: полифакторный подход» рассматриваются теоретические построения В. Зомбарта, представляющие собой комплекс положений, направленных против концепции предпринимательства М. Вебера.

В. Зомбарт затушёвывал различия производительного и непроизводительного предпринимательства, он утверждал, что смыслы, лежащие в основании данного типа деятельности едины, хотя исторически изменчивы и динамичны. По В. Зомбарту, чтобы быть успешным, предприниматель должен быть носителем двух гетерогенных, но компенсирующих друг друга ценностно-смысловых компонентов: «предпринимательского духа», необходимого, чтобы добыть богатство, и «мещанского духа» необходимого для того, чтобы копить и сохранять материальные блага.

Для конструирования идеальной модели культуры зрелого предпринимательства актуальной является реконструкция В. Зомбартом генезиса культуры предпринимательства. В отличие от М. Вебера, абсолютизирующего религиозный фактор, В. Зомбарт рассматривает генезис культуры зрелого производительного предпринимательства в более широком смысловом контексте как продукт взаимодействия совокупности факторов. В его видении не только в пуританизме, но в равной мере в католицизме и иудаизме заложены благоприятные духовные потенции для формирования ценностно-смысловых мотиваций зрелого предпринимательства. В. Зомбарт подчеркивал значение политики государства в процессе формирования культуры зрелого предпринимательства. Одной из предпосылок развития предпринимательства, по В. Зомбарту, является наличие в обществе меньшинств, испытывающих давление со стороны государства и компенсирующих запрет на доступ к власти достижением успехов в сфере предпринимательства. Не менее важен, по В. Зомбарту, демографический фактор -

миграция стимулирует у некоторых социальных групп, независимо от их этнической или религиозной принадлежности, стремление к обогащению и материальному благополучию. Наконец, В. Зомбарт выделял технологический фактор - развитие науки, открывающее новые возможности для роста производительности труда, а, следовательно, роста доходов.

В §1.3 «Концепция культуры предпринимательства Марии Оссовской: «моральные герои» предпринимательства» анализируется значение «моральных героев» (А. Бергсон) в развитии предпринимательской культуры.

Принципиальная новизна концепции М. Оссовской заключается в том, что в этой концепции утверждается значимость «моральных героев», способствующих широкому распространению и укоренению ценностей зрелого производительного предпринимательства в обществе. Развитие предпринимательства, в видении М. Оссовской, предполагает наличие «моральных героев» предпринимательства, которые являются воплощением моральных принципов своей эпохи. М. Оссовская полагает, что миссия «моральных героев» - культивирование этических систем предпринимательства, через «моральных героев» новые смыслы вносятся в сложившийся уклад жизни, транслируются в широкие слои населения. М. Оссовская выстраивает галерею «моральных героев» предпринимательства, вышедших из-под пера Б. Франклина, Д. Дефо, Ж. Савари, Л. Альберти, К.-Ф. Валнея и других представителей как протестантской, так и католической культурных традиций. Она полемизирует с М. Вебером относительно того, что духовные корни предпринимательства покоятся в недрах пуританизма. По утверждению М. Оссовской, влияние учения о предопределении не прослеживается даже в этической системе классического «человека, заслуживающего кредита», созданной протестантом Б. Франклином. М. Оссовская утверждает, что возможные последствия воздействия веры в предопределение на мотивационную систему личности многоварианты. В древнегреческой философии она порождала пассивное следование логике событий. В исламе превратилась в фактор, побуждающий к военной активности. Доктрина о предопределении может поощрять склонность к риску. Таким образом, М. Оссовская утверждает идею универсализма ценностно-смысловых оснований зрелого производительного предпринимательства.

В §1.4. «Концепт «достижительность» в послевеберовских теориях культуры предпринимательства» рассматривается значимость для построения идеальной модели культуры зрелого производительного предпринимательства такого ценностно-смыслового феномена как «дух достижительности», который в концепциях Йозефа Шумпетера, и Дэвида МакКллеланда трактуется как метаэкономический феномен, оказывающий серьёзное влияние на экономику.

В понимании Й. Шумпетера предпринимательство - это психологический тип поведения, смысловая константа которого заключается в инновационной деятельности. Обращаясь к мотивам, побуждающим к экономической активности, Шумпетер выдвигает постулат, согласно которому в системе ценностей предпринимателя доминирует желание борьбы и достижения успеха ради успеха, что даёт индивиду ощущение господства и чувства власти, реализующееся в создании частных хозяйственных империй.

Согласно концепции американского социолога Д. МакКлелланда, достижительные ориентации присутствуют во всех культурах во все времена, однако в разной степени. Именно это обстоятельство обусловливает неравномерность цивилизационной динамики. В обществе тогда наблюдается интенсивный прогресс, когда в нём появляется достаточное количество индивидов с сильной потребностью достижения.

Д. МакКлелланда вёл дискуссию с теми, кто редуцировал всё многообразие ценностных констант, движущих экономическим человеком, только к мотиву прибыли. Если алчность является движущей силой, определяющей поведение предпринимателей, то самые жадные из них живут в самых развитых странах, которые достигли самых впечатляющих экономических результатов. Но если допустить, что предприниматели во всех обществах в равной мере стремятся к богатству, то тогда невозможно объяснить,

почему общества находятся на разных уровнях развития. Значит, следует признать наличие каких-то иных импульсов к действию. Метасмыслом культуры предпринимательства, по Д. МакКлелланду, является «дух достижительности» - прибыль выступает лишь в роли критерия успеха, становится символом достигнутого.

В §1.5. «Русская философия предпринимательства: поиск идентичности» исследуется вклад русской философии в исследование культуры предпринимательства.

Феномен культуры предпринимательства по разным причинам не нашёл должного осмысления в рамках русской философии. Оценка предпринимательства в религиозно-духовном смысловом контексте через экзистенциональные категории жизни и смерти содержится в творчестве С. Н. Булгакова. Экономическая деятельность рассматривается не только как следствие необходимости, но как исполнение религиозных и нравственных обязанностей. Хозяйство как феномен, в видении С. Н. Булгакова, есть сущностное воплощение определённого духовного типа экономического человека, поведение которого детерминируется, прежде всего, господствующим в обществе религиозным мировоззрением. По мысли С. Н. Булгакова, можно классифицировать несколько идеальных духовных типов экономического человека, в том числе «православный тип», нуждающийся во всестороннем изучении.

В противоположность религиозной концепции С. Н. Булгакова, Г. Гинс, объясняя генезис предпринимательства, руководствовался положениями социал-дарвинизма. Успешный предприниматель, в представлении Г. Гинса, выдвигается в процессе конкуренции, он представляет собой определенный психологический тип личности, наделённой от природы соответствующим талантом. При такой трактовке развитие предпринимательство представляется как явление, обусловленное природными факторами.

Ценности предпринимательства являются предметом интереса современных российских исследователей, обобщающих опыт догоняющей модернизации и глобализации. В постсоветской российской науке можно выделить два направления исследования культуры предпринимательства. Одно из них (Ю. Н. Давыдов, В. Г. Федотова) развивает веберовскую методологию двух культурно-исторических типов предпринимательства в плане анализа цивилизационных перспектив современной России. Представители другого направления (Н. Н. Зарубина, В. И. Бакштановский, Ю. В. Согомонов, Е. Н. Яркова, О. Э. Бессонова, Ю. М. Беспалова) отказываются от классификации предпринимательства на образцовое, которое ассоциируется с западной цивилизацией, и необразцовое, которое присуще другим типам цивилизаций. Предпринимательская культура мыслится как сплав универсальных ценностей и национально-региональных духовных основ. Оба направления объединяет потребность исследовать другие, нежели религия, малоизученные эндогенные факторы, стимулирующие развитие предпринимательства в непротестантских обществах.

В §1.6. «Идеальная модель культуры зрелого производительного предпринимательства» на основе обобщения рассмотренных концепций культуры предпринимательства конструируется идеальная модель культуры зрелого производительного предпринимательства.

В качестве базового положения принимается положение о двух культурно-исторических типах предпринимательства - примитивном непроизводительном и развитом производительном. Культура зрелого производительного предпринимательства, содержащая идею наращивания объёмов материальных благ за счёт интенсификации и повышения эффективности производства, рождается в результате сращивания трёх ценностно-смысловых блоков: «духа достижительности», «духа мещанства», «духа бюрократизма».

«Дух достижительности» ориентирует на реализацию индивидом определённого стандарта превосходства, сопоставление своих успехов с результатами конкурентов. В процессе соперничества планка нормативной достижительности постоянно повышается, что превращает её в бесконечную гонку. Добродетели «духа мещанства» - калькуляция и

бережливость - служат целям экономии всех видов ресурсов и времени ради интенсификации непрерывного оборота капитала. «Дух бюрократизма» предполагает подчинение формальным правилам, нормам и регулятивам безличного администрирования, которые устанавливаются посредством общепризнанных процедур, жесткой регламентации и дисциплины, служит гарантией солидности в коммерческих делах, оплотом надёжности и точности в выполнении договоров, создании рациональной организационной структуры.

Актуализация базовых ценностей культуры зрелого производительного предпринимательства обусловлена действием комплекса эндогенных факторов: религиозного, государственного, демографического, технологического, наличия «моральных героев», способствующих распространению смыслов предпринимательства и

др.

Глава 2 «Ценностно-смысловые аспекты старообрядческой культуры предпринимательства России» посвящена исследованию культуры предпринимательства старообрядческих общин России. Теоретическим ориентиром исследования служит сформированная идеальная модель культуры зрелого производительного предпринимательства.

В §2.1. «Генезис старообрядческой культуры зрелого производительного предпринимательства» рассматривается зарождение старообрядческой культуры зрелого производительного предпринимательства, связанное с религиозным конфликтом, порожденным церковной реформой патриарха Никона во второй половине XVII века. Основным итогом этого конфликта стал, затронувший фундаментальные жизненно-смысловые ориентиры, раскол социума, на большинство, которое осталось в ограде РПЦ и дискриминируемое меньшинство - старообрядцев. В сфере хозяйственной культуры последствием раскола стало расщепление православного типа экономического человека на два типа, один из которых можно назвать «старообрядческий», а другой -«никонианский». Картину мира православного верующего России отличала жёсткая иерархичность: основание представлял собой Православный Народ, вершину - Бог. Между ними находились посредники: Православный Царь и Православная Церковь. В мировоззрении старообрядца царь и церковь подверглись демонизации, перестали исполнять свою посредническую миссию. Распад традиционалистского видения мира сопровождался культивированием ценностей рационализма и утилитаризма. Исключённый из общественной жизни старообрядец, чтобы выжить и обеспечить социальные позиции в обществе, посвящал себя хозяйственной и предпринимательской деятельности. Вынужденная миграция староверов также приводила к ломке привычных жизненных отношений и инициировала актуализацию базовых ценностей культуры предпринимательства. Старообрядческий тип экономического человека получал духовную подпитку из почвенных глубин иосифлянской традиции в русском православии, «никонианский» тип - из мировоззрения заволжских старцев - нестяжателей. Иосифляне практиковали аскетический тип спасения, для них были характерны внутренняя собранность и жизненная практичность. Заволжцы проповедовали мистический идеал правды созерцания на пути преодоления всякого «миролюбия». В повседневности эти две методики сформировали полярные нормы духовной регламентации поведения в сфере экономики. У старообрядца, заимствованная им у иосифлян модель трудовой аскетики, стимулировала трудолюбие и предприимчивость, ориентация «никонианца» на мистицизм означала пренебрежение активной экономической деятельностью.

«Моральным героем», чья ценностно-смысловая система ориентировала старообрядца на новые образцы поведения, стал протопоп Аввакум, один из основателей старообрядчества. Проявленное им духовное превосходство и твёрдость веры формировали у его последователей силу воли, решительность, желание борьбы, готовность идти против мнения большинства - качества, которые являются составными элементами культуры предпринимательства. Свои «моральные герои» предпринимательства были на

региональном уровне. Одним из них стал, испытавший сильное влияние старообрядчества, тюменский купец Н. М. Чукмалдин, который, по утверждениям современников, нажил богатство «кристально честным» путём.

В §2.2. « Дух достижительности» и старообрядчество» анализируются условия актуализации «духа достижительности» как базового ценностно-смыслового блока старообрядческой культуры предпринимательства.

Формирование «духа достижительности» было генетически связано с воздействием религиозного фактора: учение старообрядцев следует рассматривать как нетождественное идеологии РПЦ. Ядро старообрядческого учения составил совершенно новый богословский концепт «духовный антихрист». Земной мир, за исключением староверов, подчинившийся духовному господству антихриста, мыслился как поле борьбы Христа против антихриста, тождественных по силе духовных фигур. Смысл теории об антихристе заключался в «религиозном неприятии мира» (М. Вебер), окружавшего старообрядцев. Общество было разделено на «праведных», к которым староверы относили самих себя и «неправедных» - «слуг антихриста». При таком видении мира старообрядцы испытывали чувство избранности среди отступников истинной веры. У них формируется достижительная модель поведения, основанная на убеждении: спасения заслуживает тот, кто не только исповедует древнюю веру, но своими мирскими действиями прославляет Бога. В условиях дискриминации реализовать мирское служение староверы могли только через хозяйственную, предпринимательскую деятельность. Знаком богоугодности их действий становилось достижение богатства: чем больше богатств могли стяжать старообрядцы, тем явственнее делалось могущество Бога перед силой антихриста, возникал духовный стимул для безграничного приобретательства.

Другим источником «духа достижительности», стала старообрядческая доктрина о путях спасения. РПЦ практикует дарование институциональной благодати как единственный путь спасения верующих, которое превращается в дело церковной иерархии. Стремление к превосходству («духу достижительности»), как отмечали Н. А. Бердяев, С. Н. Соловьёв, РПЦ квалифицировалось как уклон к человекобожеству и демонизму, доминировала установка, что «лучше смиренно грешить, чем гордо совершенствоваться». Что касается старообрядчества, то в нём возникла «антиномия Раскола» (Г. В. Флоровский), конкретизирующая в убеждении, согласно которому истинные христиане не могут получить институциональное спасение, поскольку благодать взята Богом на Небо.

Беспоповщина сформулировала доктрину духовной церкви, утверждающую, что с установлением духовного господства антихриста Православная Церковь как религиозное учреждение навсегда прекратила своё существование и ориентирующую на аскетическую методику спасения, мыслившуюся как сделка с Богом - спасение в обмен на праведность. Достижение праведности через внутреннюю концентрацию сил индивида превращалось в перманентный процесс нравственного самосовершенствования, что воспитывало «дух достижительности», реализующийся в сфере предпринимательской деятельности.

Концепция божественной благодати, выработанная поповщиной, была лишена внутренней цельности. Поскольку истинная Церковь должна существовать до скончания мира, постольку должна сохранятся возможность институционального спасения. Это вылилось в поведенческую стратегию переманивания к себе священников РПЦ, подвергаемых обряду перекрещивания. Это формировало отношение к священникам РПЦ как к агентам, обязанность которых заключалась в том, чтобы своими священнодействиями не допускать внесения хаоса во все имущественные и предпринимательские дела, тесно связанные с браком, семьёй и наследованием. Неизбежно складывались представления, что спасение зависит, прежде всего, от нравственного самосовершенствования верующего, таким образом, вступал в действие мотивационный механизм, точно такой же, как у беспоповцев.

§ 2.3. «Дух мещанства» и старообрядчество» посвящён исследованию «духа мещанства» старообрядческой среды.

В российском обществе концентрированное выражение ценностно-смысловые установки мещанства получили в литературном памятнике Домострой, привлекательность которого для старообрядцев, по всей видимости, заключалась в том, что он представлял собой модель повседневной хозяйственно-бытовой жизни, сформированную на основе «дониконианских» церковных норм и регулятивов.

Домострой предлагает в качестве жизненного ориентира образец хорошего хозяина, который умеет сохранить имеющийся материальный достаток. Имущество и богатство воспринимаются как неотъемлемая часть земной жизни, однако отношение к ним пропитано духом дуализма, что не могло не импонировать старообрядцам, воспринимавшим мир через призму борьбы Христа против антихриста. Праведное богатство наживается честным и упорным трудом, рассматривается как божественная награда за праведное житие. Бог не лишает людей небесного наследия за праведное стяжание, особенно когда они ревностны в исполнении его заповедей. Неправедное богатство наживается нечестными способами: ростовщичеством, обманом, насилием и т.п. Оно осуждается как приобретённое по-бесовски. Изучение староверами Домостроя должно было ориентировать их на стяжание праведного богатства на основе трудовой деятельности и накопительства, поскольку именно этот паттерн поведения получал божественное благословение.

Рождение зрелого производительного предпринимательства обусловлено соединением «духа мещанства» и «духа достижительности». У старообрядцев симбиоз этих ценностно-смысловых компонентов складывается в результате наложения мещанских добродетелей Домостроя с идеологией противоборства антихристу. В Домострое праведное стяжание богатства получало ореол богоугодной деятельности. Эта мировоззренческая установка органично сочеталась с «антихристовой» идеологией, трактовавшей рост капитала как символ зримого всемогущества Бога в сравнении с дьяволом. Мещанские добродетели стали служить мотивационным стимулом аккумуляции капитала и других видов ресурсов.

В §2.4. «Дух бюрократизма» и старообрядчество» исследуется происхождение «духа бюрократизма» как базовой ценности старообрядческой культуры предпринимательства.

Актуализация «духа бюрократизма» была обусловлена целым рядом факторов религиозного, политического, демографического характера. «Дух бюрократизма» реализуется в действиях староверов, направленных на организацию «идеальных» обществ, жизнедеятельность которых должна была строиться на основе чётко выверенных правил. Однако вследствие различного понимания путей спасения в беспоповщине и поповщине сформировались разные типы старообрядческой организации.

В беспоповщине, прежде всего в федосеевском согласии, сложилась организация, тип которой можно определить как «коммуна». В ее основу были положены организационные принципы ранних христианских общин и русских монастырей, придерживавшихся иосифлянской традиции и ориентировавшие адептов на учреждение сообщества, где должно воцариться «единство и всем общее во всём». В повседневности такая идеология вылилась в отрицание социальных институтов брака, наследования имущества и частной собственности. Организация типа «коммуны» создала возможности осуществить концентрацию значительных материальных средств.

В поповщине «дух бюрократизма» нашел предметное воплощение в учреждении иерархически законченной церкви, объединившей общины в пространстве всего российского социума и ставшей каркасом для выстраивания рыночной инфраструктуры, в рамках которой происходило движение капитала, рабочей силы и коммерческой информации.

«Дух бюрократизма» порождал широко практикуемую старообрядческими общинами жёсткую систему двойных стандартов поведения: отношения между сторонниками старообрядчества базировались на принципах честности и солидарности, в

отношении «никониан» действовал свод религиозно-бытовых правил, ограничивающих с ними любые контакты. В деловой сфере эти установки порождали коммерческую корпоративность старообрядцев, неприменимую в отношении «слуг антихриста» -«никониан». Развитие предпринимательства требовало притока новых кадров - адептов старообрядчества. Приобщение к древней вере было выгодно для «никониан», но надо было соответствовать требованиям старообрядчества - быть не просто жадным, но достижительным, не расточительным, но бережливым, готовым подчиняться своду определённых формальных правил. Таким образом, смысловая взаимосвязь между феноменом организационного расширения старообрядческих сообществ и распространением расширенного производства была несомненной.

В заключении обобщаются результаты исследования. Подтверждаются исходные предположения о том, что старообрядческая культура предпринимательства России досоветского периода - это одна из конкретно-исторических форм культуры зрелого производительного предпринимательства, в которой актуализировались такие ценностно-смысловые феномены как «дух достижительности», «дух мещанства», «дух бюрократизма». Обращение к духовному наследию культуры предпринимательства старообрядческих общин создаст импульс для возрождения духа зрелого производительного предпринимательства в условиях современной России.

Основные положения диссертации отражены в следующих публикациях:

1. Стефашов, А.Е. «Дух капитализма» в сибирской провинции / А. Е. Стефашов // Нефть и газ
Западной Сибири: материалы междунар. науч.-технич. конф., посвящ. 40-летию Тюм. гос.
нефтегазового ун-та (Индустриального ин-та): в 3 т. Т. 3. — Тюмень: ТюмНГУ, 2003. — 0,13 п.л.

2. Стефашов, А.Е. Религиозные взгляды и культура предпринимательства Н. Чукмалдина / А.Е.
Стефашов // Словцовские чтения — 2003: материалы докладов и сообщений ХV Всеросс. науч.-
практ. краеведческой конф. - Тюмень: Изд-во ТюмГУ, 2003. - 0,13 п. л.

3. Стефашов, А.Е. Универсальные ценности культуры предпринимательства в России в
досоветский период («Мои воспоминания» Н.М. Чукмалдина) / А.Е. Стефашов // Региональная
культура: сб. материалов регион. науч.-практ. конф. — Тюмень: Изд-во ТюмГУ, 2003. — 0, 6 п.
л.

4. Стефашов, А.Е. Что представляет собой сибирская предпринимательская культура? (по
произведению Н. Ядринцева «Сибирь как колония») / А.Е. Стефашов // Культура Тюменской
области: история, современное состояние, проблемы и перспективы: материалы Всерос. науч-
практ. конф. г. Тюмени (15-16 апреля 2004г.): к 60-летию образования Тюм. обл. / ТГИИК. -
Тюмень: Вектор-Бук, 2004. - 0,37 п.л.

5. Стефашов, А.Е. Духовные ценности предпринимательства: конфликт двух типов культуры
(на примере сибирского социокультурного пространства) / А.Е. Стефашов // Предприниматель
и культура: материалы II Всеросс. заочной науч.-практ. конф. / ЧГАКИ; ЧИ(ф)РГТЭУ. -
Челябинск, 2004. - 0, 4 п. л.

6. Стефашов, А.Е. Сибирская администрация как фактор формирования сибирской
предпринимательской культуры (по произведению Н.М. Ядринцева «Сибирь как колония») /
А.Е. Стефашов // Социокультурная динамика и экономическое развитие Тюменского региона.
XXI век: материалы Всерос. науч.-практ. конф., посвящ. 60-летию Тюм. области и 10-летию
Тобольск. индустриального ин-та. - Тобольск: Изд-во ТГПИ имени Д.И. Менделеева, 2004. - 0,
37 п. л.

7. Стефашов, А.Е. Глобализация и предпринимательская культура / А.Е. Стефашов //
Глобализация и региональная культура: методологические проблемы изучения: материалы
междунар. науч.-практ. конф. (28 октября 2004г.) - Тюмень: Мединфо, 2004. - 0,14 п. л.

Работа выполнена на кафедре философии Тюменского государственного университета

Научный руководитель доктор философских наук

профессор Щербинин Михаил Николаевич

Официальные оппоненты доктор филологических наук

профессор Фролов Николай Константинович

кандидат философских наук

доцент

Ересько Марина Николаевна

Ведущая организация Омский государственный университет

им. Ф. М. Достоевского

Защита состоится «16» декабря 2004 года в 14.00 часов на заседании диссертационного совета Д 212.274.02 по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора философских наук при Тюменском государственном университете (625003, г. Тюмень, ул. Перекопская 15а, ауд. 215).

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке Тюменского государственного университета.

Автореферат разослан «15» ноября 2004 года

Ученый секретарь

диссертационного совета

д. филос. н., профессор С. М. Халин

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Актуальность темы исследования. Современные дискуссии и обсуждения истории отечественной философии, ее месте и роли в истории мировой философской мысли создают необходимость изучения языка русской философии, воссоздания объективной картины становления ее терминологической традиции, способной определить потенциальные возможности национального языка, как условия для выражения философских концепций. Исследование истории развития терминопонятий вызывает необходимость в изучении отдельных терминов, опираясь на исследование слов, используемых в качестве терминоединиц, прослеживая их появление, существование в языке и функционирование в речи, а в соответствующих случаях и их вывод из речевого употребления. На конкретных примерах наименований важнейших философских категорий вырисовывается общая картина формирования основного фонда русской терминологии, при этом определяется соотнесенность терминов друг с другом, отражающая соотнесенность понятий и представлений, складывающаяся в процессе познания.

Источником аналитического исследования послужила национальная философская терминология второй половины XVIII - начала XIX вв., времени становления философии в России, в процессе развития которой определялся предмет науки, менялись задачи, структура и методы, складывалась система обозначения понятий и категорий. Особенностью процесса научно-терминологического обеспечения творческой деятельности рассматриваемого периода явилось то, что после преобразований Екатерининской эпохи шло осмысление русским самосознанием особенностей своей языковой основы, приведшее к признанию языка главным участником культурно-исторического процесса, происходило осознание роли языковых форм в созидании новой культурной парадигмы. Русский язык как вербализованный строй русской духовности воплощает в себе ее конечные запросы, составляет необходимое ядро, представляет ее творческий потенциал. Наблюдения над особенностями использования языка позволяют увидеть источник национального своеобразия тех или иных явлений духовной культуры, исследовать те реальные формы, в которых воплощаются самобытные черты культуры народа.

Экспликация русского менталитета из слова и сознания в философских системах национального характера становится важной задачей современной науки. Актуальность исследуемой проблемы обосновывается тем, что в науке мало затронута тема использования данных языка для теории философских категорий, для уточнения их содержания и познавательного смысла. Углубление семантической перспективы слова в языке позволяет изучить ментальность как средство национального самосознания и способ создания традиционной картины мира, коренящиеся в категориях и формах родного языка.

Глубинно национальный язык, кроме коммуникативной функции,
способен выполнять, прежде всего «ментально-речемыслительную»,
когнитивную, в пределах которой и происходит постижение новой
мыслительной категории, которая шлифуется в элементах структуры языка,
развивая и обогащая его. Когнитивную же функцию научного языка делает
определяющей сама потребность целенаправленного познания. В этой связи
актуальным представляется исследование семантики термина с позиций
когнитивной науки, теории, ставящей во главу угла вопрос о том, каким
образом те или иные языковые явления связаны с отражаемой ими
экстралингвистической реальностью и какова их роль в познании этой
реальности. Значение слова при этом рассматривается уже не просто как сеть
внутренних отношений тех или иных элементов в языке, а в связи с процессом
познания мира, мыслительной деятельностью человека и его познавательными
возможностями. При этом представляющийся обоснованным отказ от резкого
противопоставления лексико-семантического и внеязыкового

(экстралингвистического) знания, т.е. сведений, извлекаемых из материи и формы данного языка, и так называемых «энциклопедических» знаний, позволяет описывать семантические структуры как производные от понятийных соотношений. В этой связи представляется актуальным функциональный комплексный подход, позволяющий рассматривать терминотворчество как целенаправленный поиск необходимой информации на основе имеющегося языкового опыта, закрепление ее в «инфомационно-терминологической» сфере языка.

Степень разработанности проблемы. Теория термина была разработана в трудах Г.О. Винокура, А.А. Реформатского, С.М. Брудина, А.С. Герда, Т.Л. Канделаки, А.В. Суперанской, Н.В. Подольской, С.Д. Шелова, теоретическим вопросам русской терминологии посвящены монографии Д.С. Лотте, Л.А. Капанадзе, В.П. Даниленко. Вопрос о формировании философской терминологии в русском языке как целостная проблема не вскрывался, хотя отдельные его стороны затрагивались и находили освещение в работах В.В. Виноградова, В.В. Веселитского, А.М. Деборина, Ю.С. Сорокина, Л.Л. Кутиной, А.В. Чичерина, Н.В. Леоновой, Е.И. Лебедевой, в которых был выявлен состав лексических единиц, употреблявшихся в качестве наименований основных философских понятий, раскрыта сфера их употребления, изучен процесс терминологизации отдельных значений. Наиболее полно в них раскрыто состояние русского литературного языка первой половины XIX века, установлены основные тенденции семантического развития при терминологизации слов в этот период, уделялось внимание и собственно языковым условиям, в которых формируется тот или иной термин. Анализ же философской терминологии в этих работах не был предметом специального изучения и не создает полной картины.

Проблемы языкового контактирования в исследуемый период представлены в работах отечественных и зарубежных исследователей - Я.К. Грота, Д.С. Лотте, М.М. Маковского, Э.Хаугена, Н.М. Шанского, А.Д.

Дуличенко, Ю.Т. Листровой-Правды. Наиболее полно в них представлены социально-хронологические аспекты исследования, вопросы об этимологической отнесенности иноязычных заимствований, их систематизация, тематические классификации и русско-славянское освоение. В работах Л.П. Крысина, А.А. Брагиной, Н.Г. Комлева, Е.М. Верещагина, В.Г. Костомарова заимствованная лексика рассматривается как отражение культурных взаимодействий.

Подход, при котором язык рассматривается как культурный код нации, а не просто орудие коммуникации и познания был заложен в Европе трудами В. Гумбольдта, в Америке его фундаментальные основы идут от Ф. Боаса, Э. Сепира, Б. Уорфа, в России огромное значение имели работы Д.К. Зеленина, Е Ф. Карского, А.А. Шахматова, А.А. Потебни, А.Н. Афанасьева, А.И. Соболевского. В последние два десятилетия это - работы Ю.С. Степанова, А.Д. Арутюновой, В.В. Воробьева и др. Язык как «естественный» субстрат культуры, пронизывающий все его стороны, служащий инструментом ментального упорядочения мира и средством закрепления этнического мировидения рассматривается В.Н. Топоровым, В.В. Ивановым, Н.И. Толстым, Ю.А. Сорокиным, Н.В. Уфимцевой и др. В начале ХХ века возникла австрийская школа «Worter und Sachen» («Слова и вещи»), которая направила проблему «Язык и культура» по пути конкретного изучения составных элементов языка и культуры, продемонстрировав важность культурологического подхода, прежде всего в лексике и этимологии.

К сегодняшнему дню в решении проблемы соотношения языка и культуры наметилось несколько подходов. Первый разрабатывался в основном отечественными философами - С.А. Атановским, Г.А. Брутяном, Е.И. Кукушкиной, Э.С. Маркаряном, суть которого состоит в понимании языка как отражения действительности, культура же есть неотъемлемый компонент этой действительности, следовательно, язык - простое отражение культуры. Вопрос об обратном воздействии языка на культуру составляет сущность второго подхода, в рамках которого В. Гумбольдт, А.А. Потебня понимали язык как духовную силу, эту проблему исследовали школа Э. Сепира и Б. Уорфа, различные школы неогумбольдтианцев, разработавшие так называемую гипотезу лингвистической относительности, в основе которой лежит убеждение, что реальный мир существует постольку, поскольку он отражается в языке. В силу того, что каждый язык отражает действительность присущим только ему способом, следовательно, языки различаются своими «языковыми картинами мира». Эта концепция получила своеобразную интерпретацию в работах Ш. Балли, Ж. Вандриеза, И.А. Бодуэна де Куртенэ, Р.О. Якобсона, получила поддержку и дальнейшую разработку в трудах Л. Вейсгербера, в его концепции языка как «промежуточного мира», стоящего между объективной действительностью и сознанием. В исследованиях некоторых авторов гипотеза лингвистической относительности получила современное актуальное звучание, прежде всего - в работах Д. Олфорда, Дж. Кэрролла, Д. Хаймса и других авторов, в которых концепция Сепира-Уорфа существенным образом дополнена. Отрицательную же оценку этой гипотезе дают Б.А. Серебренников,

Д. Додд, Р.М. Уайт, Р.М. Фрумкина, Э. Холленштейн. Проблеме языковой картины мира посвящены работы Г.А. Брутяна, С.А. Васильева, Г.В. Колшанского, Н.И. Сукаленко, М. Блэка, Д. Хаймса. Возросший интерес к этой проблеме связан с когнитивными исследованиями последних лет, в рамках которых делаются попытки связать теорию языковых гештальтов с теорией фреймов как структур знания.

Интерес к макролингвистической проблематике (язык vs общество \ культура \ личность), достигший своего апогея в трудах В. фон Гумбольдта, Г. Штейнталя, К. Фосслера и А.А. Потебни, в первой половине ХХ в. был оттеснен на второй план достижениями структурализма, ограничивавшегося исследованием языка «в себе и для себя». Однако в рамках изменения научной парадигмы гуманитарного знания приходит парадигма антропоцентрическая, функциональная, когнитивная, возвратившая человеку статус «меры всех вещей» и вернувшая его в центр мироздания. Антропологический подход к языку, установившись вслед за В. фон Гумбольдтом, И.А. Бодуэном де Куртенэ, Л.В. Щербой, Э. Сепиром и др., положил начало описанию значения через обращение к личностным, социальным сторонам деятельности носителя языка. Языковые явления стали рассматриваться в непосредственной связи с говорящим и понимающим речь индивидом в работах А.А. Залевской, А.В. Рябовой, П.А. Стаценко и др. В рамках этого направления языковые единицы исследуются на фоне таких феноменов, как память, мышление, внимание, изучение ситуаций человеческой деятельности с опорой на психолингвистику и психологию. А.Н. Леонтьев, И.А. Стернин, Ю.Н. Караулов особое внимание при этом уделяют не поверхностной информации, извлекаемой лишь из описания семантической структуры слова, а раскрытию прежде всего значения слова как некоторого мыслительного образа, ассоциируемого с лексемой. Современные теории отличает стремление, с одной стороны, встроить язык в систему других когнитивных механизмов человека, с другой - выявить «посредническую» функцию языка между человеком и внеязыковой реальностью и показать, что язык и сам несет отпечаток человеческих способов освоения реальности, и в то же время, будучи средством концептуализации этой реальности, накладывает отпечаток на восприятие реальности человеком -восприятие «сквозь призму языка». Этому посвящены, например, работы Ю.Д. Апресяна, А.Е. Кибрика, взаимосвязь национальной ментальности и языка, проблема «человек в языке» исследовалась Н.Д. Арутюновой.

Объектом исследования в данной работе является русский философский язык периода становления философии как науки в России, предметом анализа выступают национальные наименования философских понятий при переходе слов из общей лексики в лексику терминологическую, основанного на механизмах семантического развития слова, происходящих при его «распространении» на новые типы ситуаций.

Целью исследования явилось комплексное выявление способа формирования философской терминологии в России в ее связи с мировой философией и в контексте национальной традиции.

Для реализации поставленной цели решаются следующие задачи:

1. Само решение проблем термина и терминологии неизменно
предполагает изучение комплекса вопросов: о структуре и составе научного
термина, об источниках формирования научной терминологии, о факторах ее
системности, о соотношении и связи терминологической лексики с лексикой
нетерминологической национального языка и т.д.

2.                                      Установить языковой способ выражения понятия через слово, что
позволит    выявить    сущность    внутренней    формы    слова    как    продукта
мыслительной деятельности человека, определив, таким образом, ведущий
признак   номинации,   позволяющий   понять   мотивы,   которые   послужили
толчком для языкового словотворчества.

3. Выявить, сохранению каких единиц в процессе совершения выбора
обозначений отдавалось предпочтение, какие эквиваленты были рассмотрены и
на каких основаниях были приняты или отвергнуты. Насколько обоснованными
при этом выступали такие критерии как, семантическая уместность, культурная
незанятость концептуальной единицы, морфологическая гибкость,
орфоэпические качества. Какова роль семантических характеристик при выборе
слова, его значения.

4.                                      Определить    степень    проникновения    в    языковое    сознание
контактирующего    этноса    заимствованных    понятий.    В    какой    степени
проявляются    такие    функциональные    особенности,    как    объективность,
абстрактность, точность и др. в сопоставляемых языках и за соответствующими
переводческими     трансформациями.     Какую     роль     при     этом     играют
концептуальные, образные и эмоциональные характеристики терминологии.

5. Выявить, в какой степени художественная (духовно-практическая)
деятельность представляет наравне с научной (теоретической)
самостоятельный модус философствования.

Положения, выносимые на защиту:

1.                                      Русская    этнокультура,    как    первозданная    знаковая    система,
становится своеобразной базой для выработки языкового массива философской
терминологии.    «Национальный    колорит»,    состоящий    в    выявлении    и
формулировании   семантической   доминанты   как   основного   признака   в
содержании выраженного словесным знаком смысла, исходным моментом
ставит образное представление, отсюда важным кажется не только «языковое
знание», но и интуиция философа, способного осознать и выразить адекватное
понятию   представление.   Свое   отражение   в   особом   стиле   философского
мышления находит национальная специфика именования, состоящая, прежде
всего, в выборе образа и его лексических репрезентаций.

2. Выбор мотивирующей основы для нового понятия диктуется
национальными внешними и внутренними языковыми факторами, которые
выступают во взаимной обусловленности. Специфика национальной

информационно - терминологической сферы языка диктует выбор определенной основы в качестве ведущего признака номинации при создании термина. Строгое разграничение научных понятий, четкие дефиниции, проводимые в понятийной сфере оказываются в тесной зависимости от материальных возможностей языка и языкового мышления.

3.                                      Главной особенностью в освоении западной философии явилась
тенденция     к     национальной     самостоятельности     в     мотивированности
наименований: абстрактная лексика создается по аналогии иноязычной, но на
национальном языковом материале. Исконно русская терминология может
оказать   определенное   воздействие   на   систему   понятий,   при   этом   она
приобретает относительную самостоятельность, а иногда и сама превращается в
активное начало, что нередко приводит к отождествлению ее с предметом
исследования. Значения основных философских понятий русские философы
сопоставляли   с   уже   имевшимися   понятиями,   связанными   с   чем-либо
конкретным,    предметно   -   вещественным,    а   не   обобщенным.    Поиски
оптимальных решений   при   этом   могут опираться   не только   на знание
источников,    путей    формирования    терминологии    и    особенностей    ее
функционирования, но и на субъективно-вкусовые категории.

4. Иностранное слово, попав в русский язык, преобразует свое
значение, при этом изменяется его предметно-понятийная соотнесенность,
происходят процессы расширения или сужения «смыслового объема» значения,
генерализация, широко используется прием смыслового развития. Во многих
случаях иноязычное слово оказывало на русское «обратное» влияние, которое
заключалось в том, что русское слово приобретало в результате постоянного
параллельного употребления не свойственное ему ранее совокупное значение.

5.                                      При образовании философских терминов и слов общей лексики в
русском языке используется один и тот же инвентарь словообразовательных
средств,   но на отдельные словообразовательные элементы ложится иная
нагрузка, способная стать наиболее информативно-насыщенным элементом
семантики   термина   и   ведущим   признаком   номинации.   Такие   аспекты
номинативной деятельности философского языка, как выбор мотивирующего
признака для нового обозначения, выбор адекватной структуры наименования
и определенного словообразовательного средства для ее создания, являются
одновременно и оценкой, и интерпретацией именуемого объекта.

6. Обстоятельство, что научные работы на русском языке обычно
выражены в более строгой, академичной, объективно-описательной манере во
многом предопределил научный стиль русского языка, который складывался на
основе так называемого «среднего слога», представленного канцелярско-
деловыми документами Петровской эпохи. В русском языке носят более
выраженный, императивный характер такие типологические признаки научного
стиля, как обобщенность, абстрактность, точность, объективность.

Методологическая основа исследования. Материал анализировался с использованием приемов и методики комплексного, системного подхода, историко-сопоставительного и описательного методов. Последний состоял в

подборе, систематизации и описании языкового материала, целью сопоставительного исследования является установление межъязыковых соответствий на основе сходства и различий в использовании исследуемых слов, а также выявление национальной специфики словоупотребления, которую можно установить только при сопоставлении языков. Кроме этого, привлекались контекстуальный метод, основанный на вчитывании в текст, сопоставлении однородных текстов; элементы словообразовательного анализа; этимологический анализ привлекался в тех случаях, когда он помогал глубже понять семантику и определить источник заимствования исследуемого термина. Объект исследования - философская терминология - обусловил логико-семантический и отчасти компонентный принцип подхода к исследуемому материалу (принцип системности с полным и всесторонним анализом семантики), дающий возможность проникнуть вглубь содержательной структуры слова и описать его системное значение. Структурно-функциональный подход к языку при этом представляет определенную важность, что ведет к признанию огромной роли категории значения, а его связь с когнитивизмом устанавливается через понятие репрезентации, или представления того или иного знания.

Новизна работы состоит в 1) попытке моделирования фрагмента русского мыслительного пространства в той мере, в какой он представлен в языке, и в той степени, в какой он определен (на основе того же языка) русской философской рефлексией: «Познание есть именование» (С. Н. Булгаков).

2)   Впервые осуществлено специальное, систематическое исследование
национальной специфики языка русской философии в период формирования ее
терминологической   традиции,    изучены    акцентологические   изменения   и
трансформация   семантики   национальных   терминов,   дана   реконструкция
гипотез в мотивировке наименований.

3) Изучение языковых форм заведомо неполно без обращения к
когнитивным категориям, поскольку, как показывает опыт лингвистики и
когнитивной науки, мыслительные категории практически неотделимы от
языковых категорий. Новое решение проблемы основывается на уже имеющих
определенные достижения исследованиях социального характера «язык в
обществе» и психолингвистических «язык в индивидууме», которые вместе
способны вскрыть неизвестные резервы в особенностях организации самой
языковой материи.

4) Предлагаемый подход к изучению слова, предполагающий выявление,
с одной стороны, его внутренней формы, а с другой - тех этнокультурных
императивов, которые привели к актуализации этой формы, дал возможность,
как представляется, найти «субстратное основание», который пронизывает всю
лексическую систему русского языка, придает смысл и значение каждому
языкотворческому акту.

Практическая значимость. Результаты работы могут быть использованы в спецкурсах по истории русской философской мысли, истории русского литературного языка, в дальнейших исследованиях по проблемам формирования отдельных терминологических систем и в общих работах по проблемам развития языка.

Апробация работы. Основные результаты диссертационного исследования изложены в докладах на всероссийской научно-практической конференции «Духовные истоки современной письменной культуры» (Тюмень 1999); международных научно-практических конференциях «Славянские духовные традиции в Сибири» (Тюмень 2002), «История и перспективы этнолингвистического и социокультурного взаимообогащения славянских народов» (Тюмень 2002); межвузовской научно-практической конференции «Язык культуры как интенсивный фактор формирования общественного сознания» (Тюмень 2003); межрегиональных научно-практических конференциях «Славянские духовные истоки культуры и словесности» (Тюмень 2001), «Традиции славяно-русской культуры в Сибири: Русский язык как национальная основа культуры» (Тюмень 2003), «Славяно-русское духовное пространство в Сибири» (Тюмень 2004).

Объем и структура исследования. Диссертационная работа состоит из введения, двух глав, заключения, библиографического списка литературы, включающего 426 наименований, а также 201 наименование в списке источников, содержащих тезаурус аналитического исследования. Общий объем составляет 186 страниц, в том числе 148 страниц основного текста.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во Введении обосновывается актуальность выбора темы, анализируется степень ее научной разработанности, определяется новизна, объект и предмет, ставятся цель и задачи исследования; перечисляются основные методологические подходы; практическая значимость работы и ее апробация; формулируются основные положения, выносимые на защиту; содержатся данные о структуре и объеме диссертации.

Глава первая «Функционально-семантическая и национально-культурная специфика терминов как особого раздела лексики» состоит из трех параграфов, в которых проводится формулирование ключевых понятий, используемых в работе, содержится обоснование и разработка методологии, строящей последующее исследование.

В первом параграфе «Механизм, движение и организация когнитивной науки о языке. Место терминологии в новой парадигме знания» анализируется проблема языка как важнейшего объекта когнитивной науки, главной задачей которой является понимание природы определенных символических процессов, составляющих разумное (осознанное) поведение

человека. В центре внимания стоят такие когнитивные способности, как восприятие, усвоение и обработка языка, планирование, решение проблем рассуждения, научения, а также приобретения, представления и использования знаний. Важную роль при этом играет изучение того, как именно человек воспринимает и концептуализирует действительность, какие факторы объективного порядка имеют решающее значение в формировании картины мира определенным этносом.

В фокусе внимания автора находятся процессы формирования языковых значений, в связи рассматривается вопрос о соотношении таких понятий, как «познание» (и приобретенное в его результате «знание»), «опыт», служащий эмпирической основой познания, и «среда» (шире - «мир»), в которой существует человек и в которой осуществляется познание на основе приобретения опыта мира.

Наибольшее внимание уделяется влиянию опыта на процессы восприятия, категоризации и концептуализации. В частности, отмечается влияние предшествующего знания на принятие категоризационных решений и на овладение новыми концептами, подчеркивается зависимость значения от восприятия и восприятия от категоризации, а также влияние опыта среды на узнавание объектов и категоризацию. В исследовании подчеркивается, что наука, имеющая объектом своего изучения естественный язык, должна рассматривать его, по крайней мере, в трех иерархических плоскостях: а) язык и разум (со-знание), б) знание и структуры сознания (категоризованная информация), в) информация и знак (общесемиотическая проблема значения).

Одним из ранних проявлений такого подхода к языку является концепция Блаженного Августина, известная как «августинова картина (мира)», включающая в себя язык, разум и мир. Способ обобщения человеческого опыта понимается как процесс концептуализации, который также обозначается термином «наивная картина мира», служащей своеобразным посредником между действительностью и смыслом, дающий семантике новую возможность связывать языковые значения с фактами действительности через отсылки к определенным деталям наивной картины мира, то, как она представлена в данном языке.

Введение в сферу лексической семантики категории экстралингвистических знаний приводит к изменению взгляда на «понимание», интерпретируемую в традиционном и структурном языкознании как универсальную категорию, независимую от участников ситуации общения и определяемую исключительно значениями языковых форм; соответствующий тезис постулировался филологической герменевтикой. В реферируемом исследовании подчеркивается, что понимание зависит от «фактора интереса» и от устройства модели мира участников процесса коммуникации, при этом чем «богаче» модель мира в данной проблемной области, тем «богаче» понимание; аналогичные мнения высказывались в рамках философской герменевтики.

Для когнитивного направления центральным считается прототипическое представление значения или смыслового ядра слова, предполагающее, что окружающий мир структурирован в своей основе, эта онтологическая

упорядоченность отражена в представлениях как категоризация. Сама категория есть множество с отношениями, некая структура, в которой можно выделять центр и периферию - множество членов, которые по-разному соотносятся с прототипом. Автор придерживается мнения, что «прототип» -это культурно-обусловленный ассоциат некоторой более обобщающей категории.

Прототипичная теория, в отличие от «списочной» семантической теории, задавая для категории каркас, в то же время допускает вариативность и возможность неполного выполнения всех условий, заданных в прототипе критериев. Подход к проблеме с этих позиций разрешает спор между аристотелевским и виттгенштейновским подходами в сторону последнего, связанного с положением о недискретности, размытости границ, непрерывности и случайности в определении вещей и их именований.

С понятием прототипичности, семантического инварианта в представляемой работе связано понятие «лексический прототип», введенное для обозначения минимального пучка интегральных и дифференциальных признаков, ни один из которых не выводим из другого. Лексический прототип опирается на этимологию, исток, который несет в себе содержательный инвариант всех лексико-семантических вариантов многозначного слова.

Автор полагает, что естественная связь ономасиологического подхода с когнитивным направлением позволяет рассматривать терминообразование как номинативный процесс особого типа, выделяя в качестве специфических черт терминологической номинации специализацию языковых средств, используемых для выражения научных понятий, а также системность и классификационную регулярность терминообразовательных моделей, соответствующую подобной системности и регулярности отражаемых ими понятий. В терминопроизводстве участвуют терминоэлементы, несущие минимальную информацию о мыслительных операциях, и терминообразовательные модели, способные воссоздать в языковой форме логико-понятийные категории данной области знания.

Значительная роль в терминологическом исследовании отводится таким направлениям, как «семантике прототипа» и «семантике стереотипа». Понятие «прототип» является основой дальнейших модификаций значения, а то, в какой степени семантика термина соответствует «стереотипу», является важным критерием в разграничении семиотического и филологического аспектов терминологии.

Во втором параграфе «Логические, лингвистические и историко-научные аспекты терминологии. Специфика философского терминотворчества» рассматривается термин как слово, созданное для обозначения понятий разных областей знания, представляющий собой элемент языковой системы, который имеет определенный статус, отраженный в соотнесенности понятийного компонента значения с научным понятием.

Прежде всего, термин относится к общему классу лексических единиц и его принадлежность к специальной лексике является вторичной специфической чертой: в плане содержания, а особенно в плане выражения, терминосистемы используют закономерности «естественного языка». Аккумулируя

общеязыковую и специальную информацию, термин остается словом, внешне подчиняющимся закономерностям того языка, на котором он создан, а также, если в основе термина лежит слово другого языка, в котором он употребляется. Разница между термином и словом состоит, прежде всего, в характере закрепляемых признаков, а не в лингвистических особенностях.

Непосредственное терминотворчество, в том числе и в философской лексике, осуществляется при помощи приемов: а) семантической конверсии (переводом слов общеупотребительного языка в разряд терминов); б) терминологической конверсии (переносом готового термина из одной дисциплины в другую с полным или частичным его переосмыслением); в) терминологической деривации (разновидность словообразовательной процедуры, отличающаяся предпочтением определенных компонентов (терминоэлементов) и/или композиционных моделей); г) заимствованием термина из другого языка с сохранением или спецификацией его основных дефиниционных параметров и с фонетико-морфологической адаптацией; д) осмыслением («ментализацией») (переводом семантической доли на родной язык из смыслового объема исходного слова-термина).

В основе этих приемов лежит относительная значимость «логосных» (связанных с системой понятий) и «лексисных» (связанных с лексической системой языка) факторов. Появление нового термина определено обоими факторами: сама необходимость в том или ином термине и его общий тип мотивируется сферой логоса (движением научного знания), а его конкретный облик в значительной мере определяется сферой лексиса (лексической системой языка и данной терминосистемой).

При рассматриваемом в работе этапе развития науки полезным представляется изучение процесса этимологизирования, неестественного для терминологии в целом. Объясняется это тем, что одновременно с попытками переосмысления терминов переосмысливаются понятия, происходит упорядочение понятийного аппарата и систематизация терминологии. Термины подобного рода формируются на базе общеупотребительных слов, в семантической структуре которых существуют «опорные смысловые пункты» для будущих научных обобщений.

Называние слов в философской лексике опирается на аналогии, ассоциации, раскрывающие представления, включаемые в качестве значений в смысловое содержание нового слова. Со смысловым объемом лексического значения слова-термина сопоставима его внутренняя форма, в которую заложена информация, отражающая специфически-национальные и социально-исторические условия развития общества, при этом внутренняя форма слова представляет собой образный способ выражения значения, обусловленный психологическими и культурно-историческими особенностями среды и эпохи.

Под мотивированностью слова в работе понимается структурно-семантическое свойство слова, позволяющее осознать рациональность связи значения и звуковой оболочки слова на основе его лексической и структурной соотносительности. В русской терминологии, как выявлено, мотивированный тип номинации играет главенствующую роль, является одним из важных

факторов сохранения самобытного, национального характера русской философской терминологии. Связь с общеупотребительными, неспециальными словами языка при этом проявляется как в общности корневых и аффиксальных морфем, составляющих слова и термины, так и в общности словообразовательных моделей. Автором подчеркивается, что в образовании семантики производного слова, используемого в качестве термина философии, участвует не только значение производящей основы, но и суффикса или префикса, с семантикой которых связаны свои представления, мотивирующие название.

В работе выделяются моменты, которые сопровождают оформление нового термина философии: 1) «стихийный» этап формирования терминологии, при котором основную роль играет субъективно-национальный фактор при выборе признака терминологической номинации, определяющий внутреннюю форму термина; 2) «организационно-целенаправленный» этап, когда внутренняя форма слов-терминов создается, как правило, посредством сугубо специализированных национальных языковых средств, обладающих ярко выраженным информативным характером.

В третьем параграфе «Проблема отражения культуры в языке. Национально-культурная специфика языковой семантики» рассматриваются подходы в выявлении сущности культуры, приводится аргументация их представителей, обосновывающих приоритетность обращения к категории «деятельность», выражающей активный, процессуальный характер, непосредственно связываемый культуру с деятельностной сущностью человека.

В этой связи отношение к языку как источнику сведений о культуре рассматривается через представление языковой культуры мира, под которой традиционно понимается зафиксированная в системе языка и специфическая для данного коллектива схема восприятия действительности. Процесс корректировки языковой картины мира в соответствии с потребностями общества может осуществляться на двух уровнях: поверхностном, заключающемся в изменении количественного состава тематических групп лексики, и глубинном, суть которого состоит в семантических сдвигах, характеризующих конкретные лексемы, а опосредованно - и лексические парадигмы.

В исследовании анализируются работы, развивающие и уточняющие понятие «языковой картины мира», позволяющие утверждать, что именно в номинативной деятельности людей закладывается фундамент языкового видения мира. Такое отношение к языку получило выражение в исследовательской установке, направленной на разграничение понятий языка и «языкового материала». Если есть возможность говорить о национально-культурном колорите языка, то его следует искать, прежде всего, в лексике, особенно в тех ее сферах, которые прямо или опосредованно связаны с социально-этническими и национально-культурными особенностями жизни и «среды обитания» носителей языка.

Своеобразие картины мира создается в значительной мере категориальным представлением действительности в морфологической,

синтаксической, словообразовательной системе языка. Кроме того, языковая картина мира зависит от характера образности языка, в чем находит выражение психология народа, его мировосприятие и мировидение, образ жизни и др.

Лексическая единица уже со своей внешней стороны может давать представление о многих культурно-исторических и социоэтнических характеристиках. Вместе с тем, национально-культурное своеобразие слов, проявляющееся в плане выражения, составляет только часть такого рода информации, причем не самую главную, основную нагрузку здесь выполняет значение. Содержательная сторона слова обнаруживает свою национально-культурную специфику прежде всего на уровне отдельного значения и особенно в смысловых расхождениях переносных значений при совпадении прямых значений соответствующих многозначных лексических единиц двух или нескольких языков.

Словообразовательно маркированная лексика также позволяет выявить культурно - историческую специфику языка с учетом системных связей между единицами языка и культурно значимыми концептами. Можно предположить, что словотворческий акт определенным образом организует смысловое пространство языка, обуславливая отбор значимых фактов и устанавливая наличие между ними связи. Прямое отражение культуры в лексических значениях находится в наименованиях предметов и явлений, специфических для действительности народа - носителя языка (названия реалий, связанных с историческим прошлым, вероисповеданием и т.д.).

Перечисленное выше можно назвать поверхностным уровнем отражения культуры, когда особенности культуры народа находят непосредственное выражение в особых единицах лексического уровня языка (безэквивалентная лексика) или в характере этих единиц (словообразовательная мотивированность, метафоризация). Более глубокий уровень отражения культуры кроется в природе самого значения как «сокращенного» понятия, сигнализирующего об объектах действительности (или концептах) при вторичной референции в актах речи.

Глубина актуализации когнитивного понятия, количество и характер ассоциаций различны у каждого говорящего и зависят, главным образом, от уровня его интеллектуального и общего развития. О специфике когнитивных понятий и связанных с ними ассоциаций можно говорить и относительно целого народа по сравнению с носителями другого языка, что и является глубинным уровнем отражения культуры народа в языке и глубинным слоем национальной специфики языка.

Глава вторая «Славяно-русское освоение терминов философии в процессе их функционирования» также включает в себя три параграфа, посвященных выявлению способа становления философской терминологии конца XVIII - середины XIX века, анализу функционирования терминологических единиц, специфике наименований философских понятий в русском языке.

В параграфе первом «Формирование системности философской лексики русского языка. Структурно-генетическая и грамматическая

характеристика терминологии» рассматривается своеобразие философской лексики, приобретение ею собственных национальных черт в процессе выхода на путь самостоятельного развития философской мысли к 1840-м гг. XIX в., времени, когда терминологическая лексика, находящаяся в стадии оформления и вырабатывающая единые нормы употребления, принимает системный характер. В этот период философский язык накапливал языковые номинативные средства, проводил уточнение, дифференциацию наименований.

Одной из главных особенностей оформления философского языка было явление полиномии, когда обозначение философского понятия образовывало вариантные ряды, включающие в себя от 2 до 10 названий, между которыми устанавливались отношения абсолютной синонимии. Так как нормативное и общепринятое словоупотребление еще не было оформлено, лексические единицы передавали философское содержание с разной степенью точности в силу отсутствия взаимооднозначных отношений между понятием и наименованием.

Возникновение такой ситуации было обусловлено целым комплексом внешних и внутренних факторов, главенствующая роль в которых отводится богатым структурным возможностям языковой системы, ее перестройке в процессе эволюции, потребностям коммуникации, контактам русского языка с другими, порождающих множество несогласованных актов индивидуального перевода. Во многих случаях появление лексических вариантов было обусловлено наличием в системе языка ряда слов, потенциально возможных в качестве философского термина.

О значимости наименования в формирующейся терминологии свидетельствует факт его вхождения в разные по смыслу вариантные ряды. Употребление же ряда наименований в качестве соответствия одному понятию объясним стремлением к точности в передаче содержания философского понятия. Как представляется, главную роль при этом играл субъективный подход к определению объема и сущности отдельных понятий, связанный с особенностями мировоззрения, с уровнем научных знаний о предмете в рассматриваемую эпоху, с научными представлениями автора, а также отсутствие четких границ, неупорядоченность содержания формирующихся и развивающихся философских понятий.

Главной особенностью изучаемого периода является то, что новые терминологические качества складывались у слов общего языка, именно в процессе сложения философской терминологической традиции наблюдается бóльшая, чем на последующих этапах развития, близость слов-терминов со словами общего языка. Если системные отношения в философской терминологии только устанавливались, начинала определяться внутренняя связь понятий, то системные отношения в общем языке, в основном, уже установились и влияние этих отношений (например, синонимических) на формирующуюся терминологию было наиболее велико. Так, существование лексических вариантов в языке философии объясняется и вовлечением общеязыковых синонимов слова-термина в сферу философского языка. В первую очередь, это относится к отвлеченным именам существительных на -

ство, -ние, -ствие, -ость — морфологическим вариантам однокоренных слов с разными суффиксами, а также к дублетам, составленным из лексического заимствования и русского соответствия. В процессе дифференциации наименований на понятийном уровне объем значений у разных названий в составе вариантного ряда приводил к закреплению за каждым словом особого содержания, к устранению избытка синонимов, и, следовательно, к расхождению значений и исчезновению отдельных слов из сферы философского языка.

К середине XIX в. из философского обихода вышли 1) слова, которые обозначали понятия, потерявшие свою актуальность в процессе познания, или передававшие содержание понятия неполно либо односторонне; 2) слова с нечеткими семантическими границами, способствовавшие, с одной стороны, широкому использованию слова в разных контекстах, с другой - способные стать причиной его семантической редукции; 3) названия, обладавшие разветвленной системой полисемии, в силу чего входили в состав нескольких вариантных рядов, в первую очередь, при наличии заимствования, не перегруженного многозначностью; 4) слова, связанные «бытовыми» осмыслениями со значениями, развившимися у тех же слов в общем языке. Исходные значения к этому времени воздействовали на выбор и закрепление в качестве основного наименования понятия варианта, не связанного ассоциативными отношениями со значением, несущим в себе оценочный элемент или ограничительные стилистические пометы в употреблении. Растущую специализацию слов отражает также постоянное употребление в определенных контекстах.

Характерной чертой был так же и постоянно действующий процесс образования парных антонимических наименований, возможность которых заложена в самой действительности, в различных сторонах ее терминирования, что позволяло более точно выразить понимание сущности философского понятия, наиболее ярко вычленить значение. Существенной особенностью некоторых пар при этом является то, что отношения между их элементами построены не на основе взаимоисключения, а на основе сопоставления, способствующего разному подходу к объекту, его возможных характеристиках с разных сторон.

Антонимические отношения складывающейся терминологии не всегда совпадали с такими же направлениями в языке, в силу того, что языковые антонимические связи в научном языке часто нарушаются, модифицируются, приобретают иное направление. Особенностью философских терминов является то, что в основе объединения слов в лексико-семантические группы лежат не столько языковые, сколько их понятийные связи, лексико-семантическая противопоставленность обусловлена противопоставленностью понятийной. Однако именно антонимические оппозиции свидетельствуют о формировании системности в философской лексике, об определенной упорядоченности отношений и связей между отдельными наименованиями. Соотнесенность и противопоставленность наименований друг с другом,

«нанизывание терминов на понятийный каркас» способствуют углублению и специализации отдельных значений.

Отношения противопоставления могли выражаться однокоренными словами с прибавлением к одному из них отрицания не-, без(с)-, а также сверх-и выше-, однако наиболее продуктивным был способ, когда противопоставлялись значения, выраженные различными корнями. Наименования, входившие в состав смысловых соотношений, чаще всего выступали в сочетании с отвлеченными существительными «сущее», «сила», «свойство», «действие», а также в форме субстантивированных имен прилагательных на -ое, часто соотносящиеся по смыслу с однокоренными именами существительными на -ость. Процессу субстантивации способствовала, среди других факторов, постоянная соотнесенность, сочетаемость прилагательных-определений с отвлеченными именами существительными, обозначающими общие понятия.

Субстантивированные прилагательные на -ое охватывают самые общие категории, а потому носитель признака утрачен как безразличный («нечто») -осталась чистая субстанция качества. Широту обобщения, соотнесенности субстантивов подчеркивало употребление в качестве определяемых слов при них местоимений «все», «всякое». Для субстантивов обычна форма единственного числа, хотя в отдельных случаях, если позволяет семантика, возможно и множественное, при таком употреблении субстантивы конкретизируются, «опредмечиваются». Наименования такого рода часто появляются из потребностей контекста, в конкретных текстах они служили средством передачи определенного философского смысла. Формирование разряда субстантивированных прилагательных на -ое, класса слов, присущего в момент возникновения только языку науки, отвлеченно-философскому языку, придавало философской терминологии определенное своеобразие, отличие от других терминосистем и способствовало дальнейшему развитию системности.

Второй параграф «Репрезентация национально-культурных представлений в освоении заимствованной философской лексики. Экстраязыковые и интраязыковые факторы» содержит наблюдения, касающиеся эволюции заимствованных лексических единиц, способов их адаптации в русском языке, вызванных своим появлением необходимостью дать наименования специальным и отвлеченным понятиям, выработанным европейской философской мыслью.

Главной особенностью выступало то, что переводы изучаемого периода были отмечены общим стремлением избежать прямого заимствования иностранного слова, «перевести» европейскую философскую терминологию на русский язык, подыскав наиболее точные соответствие в родном языке. Подыскивая соответствия иностранным терминам, русские переводчики в отдельных случаях брали за исходное словообразовательные модели терминов в языке-источнике. Усваивая вместе с новым понятием словообразовательную структуру и его обозначение, давая ей «национальное смысловое содержание», они вводили в язык словообразовательное калькирование, при котором для

нового значения создается новое слово из аналогичного словообразовательного материала, например, путем буквального перевода отдельных морфем.

Желание освоить иноязычный термин и найти ему соответствие приводило к тому, что в системе философского языка распространились дублеты из русских и иноязычных слов. Стилистические различия иноязычных и национальных модификаций состоят в том, что формы, более близкие к иноязычному оригиналу, представляют собой, как правило, более «терминологичные» наименования, чем формы, ассимилировавшиеся в национальном языке или калькированные на материале национального языка. В свою очередь, формы, созданные на национальной основе в качестве калек иноязычных, понятнее и доходчивее оригиналов для носителей данного национального языка, так как они теснее связаны со всей системой этого языка.

Многие заимствования так и остались однозначными, в некоторых случаях предпочтение иностранным словам отдавалось как более «терминированным», за которыми стояла более строгая научная организация понятий, регулярность их отношений и противопоставлений, отражающая отношения в системе понятий. С иноязычными словами зачастую приходили на русскую почву не столько новые понятия, сколько новый принцип их организации.

Процесс семантического сближения членов некоторых дублетов сопровождался терминологической специализацией и размежеванием русских и иноязычных слов, определением сферы употребления для каждого эквивалента. Заимствования чаще оставались в узкой терминосистеме науки, а русские соответствия, особенно те из них, что были связаны с научным исследованием, категориями мышления и общенаучными понятиями, получали широкое распространение в языке и выходили за пределы терминологической системы -с русскими эквивалентами заимствований связывалось так называемое «бытовое» представление о философских категориях и понятиях.

Поиски новых наименований заимствованным терминам в русской философии не всегда приводили к положительным результатам. Указания на смысл иностранного термина в пору вхождения его в русскую языковую среду не всегда были достаточно точными, зачастую лишь приблизительными, одно и то же русское многозначное слово могло выступать в качестве эквивалента заимствованиям, обозначающим в языке-источнике разные понятия, что приводило к терминологической неточности. Не все русские соответствия были удачны и в силу образности, «мотивированности» значений ассоциативных связей со словами и понятиями нетерминологической сферы.

В формировании русской философской терминологии особую роль сыграло французское влияние, благодаря которому существенно пополнился новообразованиями на основе французского языка интернациональный фонд европейской философской терминосистемы, в котором слова с латинскими и греческими корнями интенсивно переосмысливались, приобретая специфические значения новых рождающихся понятий. В русскую философию эти понятия переходили через французское посредничество, сохраняя генетическую и семантическую связь с французским языком.

Причины появления заимствований в большинстве случаев были экстралингвистическими: новые обозначения заимствовались вместе с новыми понятиями, которых еще не было в русской философии. Русские соответствия из-за своей полисемантичности в этих случаях не могли заменить заимствования. Как показали наблюдения, специфические значения терминов, получивших развитие в западноевропейской философии, русские философы усваивали, сопоставляя с ними уже имевшиеся у них понятия, связанные, однако, с чем-либо конкретным, вещественным, предметным, а не обобщенным.

На судьбе заимствований могло сказаться неразличение философских значений некоторых понятий, сущность которых русская философская мысль только начинала осознавать. Явления омонимии, характеризующие эти категории, связаны с заимствованиями из разных языков. Одно и то же слово заимствовалось из языка источника (как правило, французского или немецкого), в котором это слово как собственное заимствование получает добавочное или совсем новое значение. В целом, заимствованное слово вводится в то же лексическое поле и с теми же денотативными соотнесенностями, что и в оригинале. Морфемные же замены при переводе способствуют потере национального колорита заимствованного слова и ведут к еще более глубокой ассимиляции слова в принявшем языке.

О том, что заимствования прочно осваиваются в русском языке, свидетельствуют 1) появление от них новообразований по лексическим и грамматическим моделям русского языка, 2) переход большинства из них в общеупотребительную лексику. В процессе ассимиляции иностранное слово может претерпевать различные семантические изменения, например, может приобрести новые смысловые оттенки, дополнительные компоненты значения, вероятностные, потенциальные семы, которые не были присущи ему в родном языке. Это явление в реферируемой работе обозначается как «лексическая нострификация» заимствованной лексики, то есть заимствование лексической единицы, которая обозначала сугубо инокультурное явление, но в настоящее время за ней закрепляется значение, соответствующее языковой картине мира носителей русского языка.

Помимо экстралингвистических причин роста числа заимствований были и причины интралингвистические. Одновременно с уточнением, вычленением, специализацией новых значений в философии происходят те же самые процессы в языке. В этих условиях заимствования, благодаря своей изолированности от системы языка, индифферентности, однозначности, активно способствовали специализации, углублению значений и русских соответствий. При этом влияние слова на понятие сказывается лишь в специфическом для каждого национального языка сравнительно незначительном варьировании и видоизменении некоторых понятий.

Третий параграф «Этнокультурный потенциал исконно русских терминов как отражение русского менталитета» посвящен анализу специфики русизмов и старославянизмов, широко используемых в качестве терминологических единиц в русской философии, что отразило тенденцию

поисков национальной самобытности и демократичности философского языка исследуемого периода.

Создание адекватной греческой славянской терминологической номенклатуры принадлежит Кириллу и Мефодию, заложивших костяк славянского философского языка, занимавшихся переводами по преимуществу именно философских произведений. Характерной, отличительной чертой кирилло-мефодиевских переводов в терминотворчестве была ментализация, в результате которой термины, возникшие с опорой на осмысление, способствовали большей доступности, разборчивости, понятности переведенного текста. В последующие эпохи ее роль сокращается, возрастает удельный вес транспозиции, состоящей в перенесении лексической единицы из всеобщего языка в групповой и особенно калькирования, причем даже старые термины, созданные посредством осмысления, замещаются кальками. Таким образом, способы образования терминов зависят от времени формирования терминологических систем.

Случаи национально-культурной обусловленности основных значений так же были различными. Если в русском дофилософском пространстве был очевидный перенос на славянскую обиходную лексему греческой философской семантики, то смысловая наполняемость лексемы, использующейся в качестве термина философии последующих эпох выглядит по-иному. Так, одной из основных в структурировании культурного пространства XVIII - XIX веков является оппозиция «свое / чужое», играющая главную роль при аккультурации инофона и межкультурной коммуникации: при восприятии западной философии с позиции своего национально-культурного пространства замечались, прежде всего, элементы, которые опознаются как «свои» или близкие им, «чужие» же зачастую оставались незамеченными или интерпретировались и оценивались на основе «своих» представлений. Превалирование коннотативного компонента (эмоциональной, оценочной или стилистической окраски) в слове над денотативным предполагает субъективность, поэтому во всей новой лексике, входящей в философский обиход и отражающей изменения объективной действительности, оценочный компонент был усилен, что характеризует и эмоциональную вовлеченность в познавательный процесс.

Потребность в обозначении новых объектов и ситуаций обеспечивается
главным образом за счет использования уже существующих языковых единиц в
новых значениях, т.е. за счет полисемии. В русском языке смысловая структура
абстрактных существительных характеризуется относительной

одноплановостью, в результате в большинстве случаев все значения полисемантичного абстрактного слова обнаруживают смысловую близость друг к другу, даже основное значение здесь не воспринимается как особое, четко выделяемое среди производных. В философской терминологии в процессе использования такого термина возникала ориентация на разные значения общеупотребительного слова, подвергающегося терминологизации, тогда в лучшем случае порождалась многозначность термина, а в худшем - диффузия,

расплывчатость его семантики, разное понимание одного и того же термина в исследовательской практике.

Культурно-исторический компонент содержания единиц, используемых в качестве философских терминов, способствует обнаружению универсальной «сетки значимостей» («матрицы сем»), в которой существуют две взаимодополняющие модели, описывающие форму языкового представления. В «архетипной» модели концепт рассматривается как нечто чувственно-образное, воплощающееся в редуцированной форме в представлении, в значении слова, предполагая их врожденность, доязыковую готовность к семантизации; «инвариантная» модель - формирование и оформление в процессе усвоения языка и освоения внеязыковой действительности субъектом мысли. Стремление выделить именуемый объект с максимальной степенью точности внутри определенного понятийно-предметного поля и дать ему наиболее подходящее название, отражающее какую-либо характерную черту, перекрывало значение слов общего языка, обладающего несколькими переносными значениями. При этом «точное» описание значения отражает и содержащиеся в нем «приблизительные» представления. Осознать и выразить адекватное представление способна интуиция философа, исходным моментом которой является образное представление.

Синтагматические отношения в философском языке изучаемого периода представлены, прежде всего, в качественных изменениях границ фразеологической сочетаемости, обусловленных изменениями семантики, специализацией наименования как термина, подвижность этого значения в разных контекстах. Выявляется четкая закономерность этого принципа: от конкретно-предметных значений - к абстрактно-отвлеченным, специально терминологическим, затем - к общеупотребительным значениям в нефилософских контекстах. Выход же наименований из философского обихода в сферу общелитературную также связан с качественными сдвигам во фразеологической сочетаемости, расширением семантических границ.

В силу того, что в отдельных терминологических системах просматривается определенная языковая ориентация, мы можем предположить, что именно абстрактность философской логической системы является одной из причин преимущественного использования прилагательного для выражения признака понятия философии. В трактовке семантики относительных прилагательных возможные значения предсказуемы, и они предопределяются не только семантической структурой исходного слова, но - главным образом -его концептуальной структурой. В формировании таких значений сочетающееся с прилагательным слово «вытаскивает» соответствующую долю значения и сочетающиеся понятия оказываются кореферентными, совместимыми. В сочетаниях прилагательных с существительными участвуют не столько значения как таковые, сколько некие входящие в них смыслы, концепты, доли значения. Такие случаи согласования смыслов не сводятся к их дублированию, согласование смыслов происходит при естественной их совместимости, для чего необходимо когнитивное связывание (cognitive

linking) двух разных ментальных пространств, понимание возможностей их объединения в одно интегрированное целое.

В работе подчеркивается «традиционность» и «логическая осмысленность» отнесений словообразовательных средств к какой-либо специальной области языка, связанных с преобладающим типом логических форм постижения действительности, отразившихся в терминах. Высокая степень продуктивности словообразовательной модели с участием приставки со- в образовании философской терминологии указывает на ее особую привлекательность для русской философии. Рассмотрение особенностей значения и употребления имен существительных с этим префиксом позволяет утверждать, что общее значение совместности, будучи основой словообразовательной семантики приставки со-, имеет своеобразный оттенок -как условие проявления совместности, связи, объединения предполагается наличие действия. Объясняется это тем, что русскому языку характерно наличие развитой системы префиксации в сфере глагольного словообразования при относительной нехарактерности приставочных форм в словопроизводстве имен. Эта особенность охватывает и случаи образования имен, связанных с глагольным полюсом лишь семантически при отсутствии соответствующего префиксального глагола.

Образования с исконно русскими префиксами относятся к генетическим церковнославянизмам, что согласуется с «книжным» характером первоначального круга образований данного типа, их сконцентрированностью в церковнославянских памятниках. Церковнославянский язык, обладающий возможностями международного языка и конкурирующий в этом плане с латинским, после отказа от него как от целостной коммуникативной системы, позволял использовать в философском терминотворчестве как отдельные лексемы, так и словообразовательные модели. Обращение к морфемам церковнославянского языка с хорошо ассимилированными латинскими и греческими элементами, сначала интуитивное, а затем и сознательное, придавало русским терминам отвлеченность от бытовых ассоциаций, нежелательных в терминосистемах.

Еще одним активным способом терминообразования исследуемого периода было словосложение - древнейший способ словообразования индоевропейских языков, представленный и в бесписьменном праславянском языке. В работе принимается мнение Ю.С. Сорокина, отмечавшего, что русский реализм в словесном творчестве утверждал равенство идеально-мыслительного и природно-вещного начал, восходящее к неоплатоническому представлению о том, что в слове одновременно содержится указание и на вещь, и на смысл идеи этой вещи, причем идея столь же существенна, что и сама вещь. Стремление к удвоениям в русской ментальности присуще и в удвоении форм для выражения раздвоенного смысла: «реалистическое» сопряжение «идеи» и «вещи» в их совместной обращенности к выражающему их словесному знаку. Если в XVIII в. словосложение является активной формой словообразования новых наименований философских понятий, то в XIX в. их ряд сократился из-за прочно укрепившейся тенденции признания необходимости заимствований,

поэтому попытки замены философских терминов своими собственными наименованиями редки и неустойчивы, исключение составляют окказионализмы.

Значительную роль в становлении философской терминологии сыграла и такая особенности литературных языков, как зависимость от поэтики литературного направления, эстетического фактора, главенствующего в эпоху формирования литературного языка. Становление русского литературного языка было связано с утверждением реализма, признающим язык как часть того мира, который искусство стремится изобразить во всей полноте и правде, это не только объект, но и средство воспроизведения действительности. Поэтому принципиально ненормативная реалистическая эстетика отличается большой широтой, свободой, гибкостью своих норм, ей чужды запреты, языковая ограниченность или односторонность.

Еще одной особенностью изучаемого периода была установка на интенсивность поэтического познания мира и человека, на углубленный психологизм. Эти отличительные черты произведений философских жанров того времени были закономерными для общих тенденций литературного развития, поэтому в развитии оригинальных философских идей поэтическая мысль в России играла такую же роль, как и мысль научная и непосредственно философская. В философских сочинениях исследуемого периода сказалось и обратное влияние художественно-публицистического стиля на собственно философский язык.

В Заключении обобщаются основные результаты исследования, подводятся итоги, формулируются выводы, намечаются перспективы их применения.

Основные положения диссертации изложены в следующих публикациях автора:

1. Залесова Н. В. О специфике эволюции философской терминосистемы /
Залесова Н. В. // Славянские духовные ценности на рубеже веков. Тюмень,
2001.-0,3 п. л.

2. Залесова Н. В. Лексические заимствования в русской философской
терминологии XVIII века / Залесова Н. В. // Духовные традиции славянской
письменности и культуры в Сибири. Сб. статей: В 2 ч. Ч. II. Тюмень, 2002. - 0,4
п. л.

3. Залесова Н. В. Когнитивные подходы в терминологических
исследованиях / Залесова Н. В. // Сибирская Пушкиниана: Альманах. Тюмень,
2003.-0,4 п. л.

4. Залесова Н. В. Исследование лингвистических единиц в русле
прототипической семантики / Залесова Н. В. // Язык культуры как интенсивный
фактор формирования общественного сознания. Тюмень, 2003. - 0,3 п. л.

5. Залесова Н. В. О разграничении значения и смысла / Залесова Н. В. //
Вопросы гуманитарных наук, № 3 (6), 2003. - 0,2 п. л.

6.            Залесова Н.   В.   Формирование оппозиций   в   сфере   философской
лексики   русского   языка   /   Залесова   Н.   В.   //   История   и   перспективы
этнолингвистического   и   социокультурного   взаимообогащения   славянских
народов. Тюмень, 2003. - 0,4 п. л.

7. Залесова Н. В. Лексические варианты основных понятий русской
философской терминосистемы XVIII - начала XIX веков / Залесова Н. В. //
Философия и литература как элементы смыслообразования. Тюмень, 2003. - 0,5
п. л.

8. Залесова Н. В. К вопросу о влиянии иноязычной философской лексики
на сложение русской философской терминологии / Залесова Н. В. // Философия
и литература как элементы смыслообразования. Тюмень, 2003. - 0,7 п. л.

9. Залесова Н. В. Пространственно-временной континуум в
представлениях русских философов XVIII - XIX вв. / Залесова Н. В. //
Пространство и время в языке. Язык в пространстве и времени. Тюмень, 2004.
- 0,5 п. л.

10. Залесова Н. В. Особенности исследования семантики в когнитивном
аспекте / Залесова Н. В. // Славяно-русское духовное пространство в Сибири.
Тюмень, 2004. - 0,4 п. л.

Общая характеристика работы

Состояние вопроса. Усложняется мир, трансформируются идеология, экономика, политика, все сложнее становится система межличностных отношений. В связи с этим концептуально иной становится и предметно-пространственная среда, которая окружает людей и является продуктом их творческой деятельности, их понимания красоты и гармонии. Дизайнер не может и не должен оставаться в стороне от происходящих в мире изменений, в том числе и научно-технического прогресса, развития культуры, цивилизации, ведь именно дизайнер формирует облик предметов, с которыми человек имеет непосредственный контакт, именно дизайнерская мысль руководит созданием образа пространственной среды, в которой человек живет, отдыхает, трудится, творит.

Каждый современный человек как индивидуальная личность, соприкасаясь с предметно-пространственной средой, непосредственно сталкивается с дизайном, который как область творчества является сложным явлением и процессом одновременно и рассматривается в данном исследовании как системное понятие.

В настоящем исследовании творческий процесс в дизайн-проектировании рассматривается как основа при создании любого объекта в широком мире вещей, включая всю предметно-пространственную среду - интерьер, архитектуру и самые различные произведения искусства, которые дизайнер в соответствии со своими эстетическими взглядами вписывает в окружающую среду. По отношению к объекту дизайна творческая личность в данном исследовании рассматривается в следующих четырех ипостасях. Творческая личность - дизайнер. Творческая личность - заказчик, имеющий потребность и финансовые возможности для реализации заказа. Творческая личность - потребитель, пользователь, для которого предназначены плоды дизайнерского творчества. И, наконец, зритель, невольно воспринимающий и оценивающий объект дизайна. Каждая из этих творческих личностей непосредственно или опосредованно участвует в творческом процессе, в сотворчестве, эмоционально - сопереживая, и логически - анализируя, сознанием понимая и трактуя увиденное, воспринимаемое.

Актуальность исследования. Актуальность настоящей работы обусловлена необходимостью нахождения оптимального дизайнерского решения из всего многообразия имеющихся у творческой личности (в данном случае дизайнера) альтернатив, оптимальность которого всегда связана с поиском компромисса, в первую очередь, между дизайнером и заказчиком, а затем с потребителем и зрителем. При этом важно поиск оптимального решения, нахождение компромисса сделать направленным, запрограммированным заранее, а не свободно-хаотичным. Такой свободно-хаотичный поиск чаще всего приводит к неудовлетворительным результатам, вплоть до расторжения договора между заказчиком и исполнителем, и, соответственно, к конфликтным ситуациям, что стало характерным явлением, в особенности в последние десять лет в условиях "свободы" рыночных отношений и криминализации отношений в обществе. Все это вместе ведет к обострению противоречий и затруднению нахождения компромисса и все более диктует необходимость регламентации, фиксирования всех этапов договорных отношений, чаще всего в системе взаимоотношений дизайнер - заказчик, реже с потребителем. Во избежание подобных отрицательных последствий предлагается оптимизировать как способ нахождения компромисса, так и сам творческий процесс, в особенности на стадиях подготовки, созревания и проверки.

Предлагаемый метод оптимизации помогает дизайнеру при решении творческой задачи не допустить грубых ошибок, а также обойти те подводные камни, безусловно, имеющиеся на пути поиска оптимального решения и выполнения заказа, о которых неопытный или недостаточно опытный дизайнер может не знать.

Такой подход к поиску оптимального решения диктует необходимость системного подхода к решению дизайнерских задач. Только системный подход позволяет рассмотреть проблему дизайнерского проектирования в целостности, как с точки зрения самостоятельного явления, так и с точки зрения творческого процесса. Творческий процесс, заключающийся в нахождении оптимального решения при создании конкретного проекта, связан с поиском компромисса между четырьмя творческими личностями - дизайнером, заказчиком, потребителем, а также просто зрителем, поневоле участвующим в восприятии объекта дизайна. Нахождение последних двух компромиссов - удовлетворение потребителя и зрителя - наиболее важно, ибо от того, каким будет дизайнерское решение, зависит красота окружающего мира и гармония отношений между средой и человеком. Эта гармония, как показано многими учеными от Аристотеля, Сократа, Платона, Вольтера, Н. Рериха, В.И. Вернадского и до В.П. Ка-значеева, может определять не только наше настоящее, но и наше будущее. Это связано с тем, что культура, сознание определяют надежность любой системы, в том числе природы, общества, вплоть до здоровья человека, комфортность состояния которого во многом определяется той средой, в формировании которой принимает участие дизайнер. Ведь он своей деятельностью может гуманизировать среду, а может и внести в нее возмущения, заостряя и без того огромное количество противоречий в системе человек - природа - общество - культура. Оптимизация пути нахождения лучшего, оптимального решения в сложных условиях трансформирующейся внешней среды делает данное исследование актуальным.

Цель исследования. Целью данного исследования является определение основных принципов оптимизации поиска и выбора дизайнерского решения из имеющихся альтернативных решений. Определение принципов основывается на изучении закономерностей, присущих дизайну как системному явлению и как процессу, а также оптимизации поиска компромисса между основными участниками дизайн-проекта -дизайнером, заказчиком и с учетом удовлетворения потребностей потребителя и благоприятного воздействия на зрителя, не идя при этом на поводу ни у одного из участников творческого процесса.

Основные задачи, исходящие из цели исследования:

- определить основные параметры и характеристики структуры системы дизайна
как явления,

- определить основные параметры и характеристики развития структуры системы
дизайна как процесса,

- определить основные характеристики и свойства связей в системе дизайна как
явления,

- определить основные характеристики и свойства связей в системе дизайна как
процесса,

- выявить основные факторы, которые определяют уровень регуляции и управле
ния в системе дизайна как явления,

- выявить основные факторы, которые определяют уровень развития регуляции и
управления в системе дизайна как процесса,

- уяснить и объединить вышеприведенные параметры, характеристики, свойства,
факторы на основе уточнения их содержания по критериям действие - результат -
задача - цель - смысл,

- объединить все эти понятия как системообразующие факторы на основе целост
ности системы и понятий надежности, объективности,

- уточнить закономерности, присущие дизайну как явлению и как процессу,

- сформулировать на основе уточненных закономерностей принципы поиска опти
мальности в творческом выборе из альтернативных решений - оптимизировать путь
творческого поиска проектного решения.

Границы исследования определяются указанной выше целью и перечисленными задачами исследования, а также объектом и предметом исследования, ограниченном выявлением в рамках системного подхода закономерностей, присущих дизайну как явлению и как процессу, помогающих оптимизировать поиск наиболее приемлемых решений на основе общечеловеческих ценностей и стремлением, по возможности, гуманизировать человека и общество через средства дизайна с тем, чтобы человек чувствовал себя наиболее комфортно в предметно-пространственной среде.

Методологическая направленность работы. Методологической основой предлагаемой работы является методы и принципы системного подхода, изложенные в трудах философов, математиков, искусствоведов, культурологов, дизайнеров /Каган М.С., Лаврентьев М.А., Борев Ю.Б., Бранский В.П., Власов В.Г., Азрикян Д.А., Бан-дорин В.Г., Валькова Н.П., Кузьмичев Л.А., Сидоренко В.Ф., Коськов М.А./.

Научная новизна исследований. Научная новизна исследования определяется новым подходом к поиску оптимальных решений на основе системного подхода, характеризующегося рассмотрением дизайнерского проекта в конкретном времени и пространстве, с выяснением закономерностей, присущих дизайну как явлению, и полученными благодаря такому подходу результатами исследования.

Новизна предлагаемой методики определения пути творческого поиска оптимального дизайнерского решения состоит также в том, что в рассмотрение включен поиск компромисса не только между дизайнером, заказчиком и потребителем, но и со зрителем, непосредственно или опосредованно участвующим в сотворчестве.

Основные принципы нахождения оптимальных решений вытекают из общих системных закономерностей, характерных для открытых сложных саморегулирующихся систем, таких как природа, общество, человек, и заключаются в гармоническом сочетании конкретных соотношений образа, формы, функциональности, соразмерности, цветового решения, вплоть до содержания, которое также должно быть соотнесено со всеми вышеперечисленными характеристиками, обуславливающими конкретное решение. Раскрытие основных принципов основывается на безусловном приоритете общечеловеческих ценностей и возможности гуманизировать отношения человека и предметно-пространственной среды средствами дизайна за счет гармонии и красоты природных отношений, наиболее соответствующих природе человека как биосоциального существа и индивидуума.

Научные результаты исследования, приведенные в диссертации, и выводы, имеющие практическое значение:

- данная работа помогает дизайнеру найти оптимальный путь создания дизайнер
ского проекта с минимизацией возможных ошибок на пути нахождения оптимально
го решения.

- данная работа помогает нахождению компромисса во взаимодействии дизайнера
как творческой личности и заказчика, желающего минимальными средствами дос-

тичь максимального эффекта, рассматриваемого также как творческая личность, которая имеет свое видение дизайнерского решения.

- предлагаемый подход к решению основной задачи позволяет как оптимизировать
поиск на пути создания проекта, так и объективизировать выбор оптимального ре
шения из уже имеющихся альтернатив.

- разработана компьютерная программа "Постановка творческих задач в дизайн-
проектировании", которая с помощью направляющих вопросов и конкретизации от
ветов помогает учесть основные факторы, необходимые для нахождения оптималь
ного решения.

- данная методика позволяет обучать студентов поиску оптимальных решений и
самостоятельно усовершенствовать методику за счет возможных вариантов. В том
числе она позволяет учитывать индивидуальность подхода в зависимости от своих
пристрастий или учета специфики заказчика, потребителя и зрителя, внося в предла
гаемую общую программу дополнительные уточняющие сведения, дополнительную
информацию при сохранении основных программных принципов, ориентирующих
учащегося в правильном направлении, оптимизирующем сам поиск наиболее прием
лемого решения.

Теоретическая значимость, апробация результатов исследования. Теоретическая значимость работы заключается в применении системного подхода к проблемам дизайна и уточнению закономерностей, присущих дизайну как явлению и как процессу, в координатах пространства и времени.

Результаты исследования и научные положения, выдвигаемые на защиту опубликованы в ряде работ. Апробация работы проведена на кафедре Средового Дизайна по теме НИР №17.95П и продолжается в работе по теме НИР №1.100Ф.

Объем работы. Диссертация состоит из введения, трех глав, заключения, библиографии и приложения, в состав которого входит CD (компакт-диск) с компьютерной программой "Постановка творческих задач в дизайн-проектировании". Общий объем диссертации - 192 стр., основной текст - 164 стр. (в том числе 31 схемы).

Краткое содержание и основные положения исследования.

Во введении дается общая характеристика работы, обосновывается актуальность темы и освещается состояние вопроса; раскрывается цель, задачи, предмет, объект, методы и границы исследования; описывается структура работы, а также показывается теоретическая и практическая значимость работы.

В первой главе "Системный подход в вопросах дизайна" доказывается необходимость использования системного подхода при решении дизайнерских задач. Подчеркивается важность исследуемой проблемы в связи с возрастанием роли дизайна, что заставляет людей, работающих в этой области, искать научное обоснование концепциям, целям и методам дизайна. Это не только позволяет понять дизайн как сферу человеческой деятельности, не только ощутить его значение и место в культуре человечества, но и прогнозировать дальнейшие пути его развития и оптимизировать поиск дизайнерских решений.

Для всестороннего анализа и синтеза информации по этим вопросам в исследовании использовались самые современные теоретические концепции и методы в исследовании закономерностей, присущих различным природным, биологическим явлениям и процессам, а также и обществу, включая психологию человека с его понятия-

ми красоты, гармонии, цивилизованности и прогрессивности... В работе показано, что широта охвата тем и проблем дизайна, связанных с этими понятиями, огромна, вот почему вопросы теоретического дизайна в исследовании рассматривались совместно с такими науками, как философия, естествознание, искусствоведение. В исследовании показано, что только рассмотрение вопросов взаимосвязи, взаимовлияния этих и других наук позволяет увидеть всю сложность проблем как современного дизайна, так и его прошлого и, что имеет немаловажное значение, будущего.

В работе рассматривается как временной аспект, так и пространственный аспект, т.е. проводится изучение дизайн-процесса во времени и в пространстве. Проводится также исследование глубинных процессов, заключающихся в трансформации содержания, идей, концепций, и оценка их в плане прогрессивности и консерватизма, то есть как способствующих развитию культуры и цивилизации или способствующих их регрессу. Эта оценка прошлого и настоящего необходима потому, что без нее невозможно создать сколько-нибудь значащий современный дизайнерский проект, тем более рассчитывать, что он будет удовлетворять людей будущего.

В исследовании доказано, что дизайн должен изучаться и как своеобразное явление, и как процесс, охватывающий самые разнообразные сферы человеческой деятельности, связанный с формообразованием, стилеобразованием и системотворчест-вом в целом, то есть как один из ведущих системных процессов, обусловленный особенностями организации психики человека - удовлетворения его исследовательского инстинкта, потребности в новизне и особенно ярко выраженной у современного человека потребности к творчеству.

Показано, что использование системного подхода при рассмотрении вопросов, связанных с проблемой решения дизайнерских задач, помогает как уточнить общие закономерности, свойственные природе, психологии человека и общества в целом, так и подойти к систематизации методов при решении вопросов творчества в искусстве дизайна, создать программу, дающую дизайнеру возможность оптимизировать поиск наилучшего решения.

Вторая глава "Проблемы творчества в дизайн-проектировании и определение оптимальности выбора наиболее приемлемого решения" посвящена рассмотрению проблем творчества и поиску оптимального решения.

В данной главе творчество рассматривается как процесс, в котором участвуют четыре творческие личности:

Дизайнер - как основная творческая личность, создатель объекта дизайна, обладающий своим профессиональным творческим видением конкретного разрешения проблемы дизайна путем нахождения оптимального решения для реализации творческого проекта и имеющий свои задачи, цели, видящий свой смысл в реализации творческого решения.

Заказчик - как держатель средств, финансирующий дизайнерский проект и имеющий свое творческое видение образа объекта дизайна как заказа. Показано, что заказчик может иметь свои задачи, цели, смысл, которые он желает реализовать, финансируя данный дизайнерский проект. Обращается внимание на то, что заказчик, принимая участие в обсуждении и выборе окончательного решения, также занимается сотворчеством, и что неучет его мнения и вкуса, может поставить под угрозу реализацию дизайнерского проекта в целом.

Потребитель - является также творческой личностью, и он своим спросом и отношением к предметно-пространственной среде определяет выбор дизайнера, который

в процессе творчества обязательно должен учитывать мнение, вкус тех людей, которые является по отношению к объекту дизайна потребителями.

Зритель - является также творческой личностью, которая вольно или невольно участвует своим переживанием, восприятием образа объекта дизайна, он имеет свое понятие о красоте. Показано, что неучет его оценки дизайнером также недопустим, ведь каждый человек невольно выступает в качестве зрителя, и необходимо учитывать специфику психологии человека и его реакций на объект дизайна.

В самом творческом процессе с целью оптимизации выделяются следующие этапы:

1 - подготовка,

2 - созревание,

3 - озарение,

4 - проверка.

Этап подготовки включает:

- вхождение в информационное поле, сбор информации о задачах целях, смысле за
каза - непосредственный контакт с заказчиком,

- сбор информации об имеющихся средствах, которыми располагает заказчик для
реализации этих задач, целей и смысла - информация от заказчика,

- проверку достоверности полученных сведений от заказчика,

- согласование и уточнение места и времени и иных условий реализации дизайнер
ского проекта - заданность (невозможность изменить) и ограничивающие рамки в
выполнении именно этого заказа (насколько их возможно расширить), возможность
согласования с заказчиком,

- уточнение ограничивающих творчество условий со стороны разрешительных ор
ганов - государственное ограничение, юридические законы, местные постановления
(разрешительная система),

- согласование на уровне эскиза вкуса, видения, расценок на работу, широты ди
зайнерских задач, уточнение конкретностей, детализация решения,

- уточнение роли дизайнера - эскиз, макет, расчет и техническая документация,
прослеживание точности реализации проекта,

- обдумывание возможностей конкретной реализации заказа собственными силами
или необходимости привлечения дополнительных специалистов из-за сжатости сро
ков, малого опыта дизайнера или масштабности проекта...

- заключение соответствующего юридического договора между дизайнером и за
казчиком.

Этап созревания включает:

а) уточнение частностей:

- рассмотрение соответствующих аналогов,

- консультации со специалистами,

- подбор возможных альтернативных решений, которые дизайнер может предло
жить из числа найденных им самим в процессе творчества решений,

- согласование возможных альтернативных решений с заказчиком,

- выбор наиболее приемлемых с точки зрения компромисса в системе:

- дизайнер - заказчик,

- дизайнер - потребитель (изучение требований потребителей, характеристика
потребителя, выяснение характера спроса...),

- дизайнер - зритель (взгляд со стороны);

б) уточнение представлений в целом:

- через информационное поле (дополнительная конкретная информация: цвет,
функция, материал, размер, место, окружение, заданные условия, макетирование,
компьютерный дизайн, многоаспектное, многоракурсное рассмотрение),

- через эстетическое поле (красота, гармоничность, комфортность - физическая,
психическая, социальная),

- через системно-уровневое рассмотрение: структура, функция, связь, регуляция и
управление, содержание,

в) уточнение в динамике развития:

- определение развития системы (уровневое рассмотрение в развитии),

- по развитию структуры - элемент, конгломерат, блок, системообразующий фак
тор, собственно система.

- по уровню развития связей в системе: взаимосвязь, взаимодействие, взаимосодей
ствие, системная связь, системное взаимосодействие - целостность,

- по уровню развития регуляции и управления в системе - автоматический, опера
тивный, тактический, стратегический,

- по уровню развития системного содержания - результат, задача, цель, смысл;

г) аспектное рассмотрение:

- философский аспект - смысловой,

- философско-эстетический: смысл - восприятие,

- эстетически-функциональный: восприятие - полезность,

- функционально-комфортный (полезный - удобный),

- комфортный:

комфортно-физический,

комфортно-психологический,

комфортно-социальный.

Этап озарения.

В настоящем исследовании показано, что данный этап не поддается формализации, и оптимизировать данный процесс почти не возможно. Уточняется, что для людей с мыслительным типом высшей нервной деятельности он может осуществляться за счет логических построений с внезапной остановкой на лучшем решении. Для людей с художественным типом высшей нервной деятельностью путем эмоционального охвата всей информации целиком - за счет состояния вдохновения, наития, интуиции, с выбором оптимального решения за счет чувственного предпочтения одного другому. Показано, что соединение частей в целостное видение происходит мгновенно, возникает как бы объемное системное замыкание - эта внезапность и воспринимается как озарение. Вот почему предлагается после обдумывания всех деталей дать себе время расслабиться, отдохнуть, отвлечься, и решение придет как бы само собой.

Кроме того, рекомендуется использовать еще один принцип для реализации данного этапа творчества, именуемого озарением, - это обращение к своему сверхсознанию. Предлагается вспомнить, как мы делали это в детстве, играючи, отдавая предпочтение в проблеме выбора своей интуиции, воображению, доверяя своим чувствам - т.е. сверхсознанием охватить цельность своего дизайн-объекта, используя чувство эмпа-тии (сопереживания, вживания в образ проекта). Рекомендуется то же сделать и с подсознанием, вытеснив из него все, что мешает принять решение, что вызывает тени сомнения, неуверенность в себе, закомплексованность. Таким образом, подняв свое подсознание до уровня объективной реальности в реализации конкретного проекта, и используя все то положительное, что есть в сознании, опыте дизайнера, мы обеспечиваем встречу сверхсознания и подсознания, объединяя их в чувстве эмпатии,

соединяющем всех соучастников творческого процесса на уровне парадигмы "человек - мера всех вещей", сформулированной Протагором, и озарение придет само собой.

Этап проверка.

В работе показано, что этот этап в процессе творчества наиболее ответственный, ведь именно на этом этапе осуществляется принятие окончательного решения, делается вывод, что именно данное решение является действительно оптимальным, и выбор из множества альтернативных решений закончен. Этап проверки включает:

- собственную убежденность - взвешенность, смысловое обоснование, аргументи
рованное заключение;

- последнее согласование с заказчиком окончательного решения и убеждение его в
своей правоте;

- вынос проекта на суд специалистов;

- вынос проекта на публичное рассмотрение - суд потребителей и зрителей;

- учет недостатков и их ликвидацию;

- доработку согласно высказанным замечаниям - утверждение проекта админист
ративными инстанциями - проверку временем, с выводами на будущее.

Таким образом, во второй главе рассмотрены проблемы оптимизации творческого процесса как явления и как процесса. Показано, что поиск оптимальных решений становится принципиально возможным за счет исследования закономерностей, присущих системе творчества, и изучения присущих ей противоречий. Показано, что разрешение этих противоречий позволяет прийти к оптимальному решению, выбрать оптимальное решение из массы альтернативных решений, которых может быть неопределенное множество. Количество альтернативных решений зависит от того, с какой системой мы имеем дело - открытой или закрытой, а также от того, в каком соотношении находятся консервативная тенденция, ограничивающая творчество и возвращающая нас к уже привычному, традиционному решению, и тенденции к свободе, приспособлению к новым условиям с желанием наиболее свободного самовыражения и максимальной приспособляемости к новым условиям. Доказывается, что учет всех этих составляющих и указывает путь нахождения оптимальности, уточнения соотношения частей с целым и целого с частностями, а также уточняются принципы, позволяющие выбрать оптимальное решение из имеющихся альтернативных решений за счет уточнения факторов, характеристик, влияющих на процесс творчества. Рекомендуется использование именно системного подхода, заключающегося в определении целостности, с использованием многоуровневого и многоаспектного рассмотрения окончательного решения.

В третьей главе "Компьютерная селекция альтернатив" представлена распечатка вопросов компьютерной программы "Постановка творческих задач в дизайн-проектировании", которая находится на CD.

Компьютерная селекция альтернатив осуществляется посредством компьютерной программы на основе постановки системы вопросов, отражающих условия, принципы, тенденции, общие закономерности, которые обсуждены в теоретической части данного исследования по поиску оптимального творческого решения.

Вопросы к участникам творческого процесса, на которые должен ответить дизайнер в процессе выбора оптимального решения из имеющихся альтернатив, поставлены по отдельным факторам, характеристикам, параметрам.

Программа составлена таким образом, что, отвечая на поставленные вопросы, дизайнер задумывается над соответствующими проблемами, что уже способствует оптимизации принимаемого им решения.

Систематика вопросов, их последовательность ведет дизайнера по оптимальному пути к решению основной задачи - оптимизации проекта.

Программа составлена таким образом, что в случае выбора дизайнером неоптимального пути, она возвращает его к тем вопросам, на которые он дал неудовлетворительный ответ.

В случае неудовлетворительного ответа программа выдает соответствующую рекомендацию, которая направляет дизайнера к верному решению.

Программа включает несколько вариантов ответов на один и тот же вопрос, выбор ответа позволяет оценить ответ по шкале оптимальности.

Программа не дает дизайнеру возможности перейти на следующий уровень в случае допущения им грубой ошибки.

Программа составлена таким образом, что она включает элементы проверки достоверности в ответах на поставленные вопросы, для чего дублируются вопросы в различных сочетаниях и различных формулировках.

Программа составлена таким образом, что включает процесс системного анализа всей полученной информации, как от частного к общему, так и от общего к частному. Программа возвращает дизайнера к неоптимальным ответам до тех пор, пока он не исправит допущенные ошибки за счет внесения поправок в проект с помощью предложенных рекомендаций, и таким образом выводит дизайнера на оптимальное решение.

В заключении кратко излагается теоретическая значимость проблемы поиска оптимального решения из имеющихся альтернатив, уточняются общие вопросы преимущества использования системного подхода с обобщением частностей и видением целостности. Рекомендуется идти в поиске творческого оптимального решения поэтапно, каждый раз проверяя оптимальность решения за счет нахождения компромисса между квалифицированным специалистом-дизайнером и требованиями заказчика, желаниями потребителя и вкусами зрителя.

Основные выводы. При поиске оптимального решения в процессе творчества необходимо использовать системный подход, позволяющий оценить объект дизайна в целостности с учетом структуры - строения самого творческого процесса в его развитии, с оценкой уровня развития связей, регуляции и управления, а также по содержанию: задача, цель, смысл.

Само творчество рекомендуется рассматривать и как системное явление, и как системный процесс.

В творчестве как системном явлении при нахождении оптимального решения выделяются четыре участника сотворчества: дизайнер, заказчик, потребитель и зритель. Каждый из участников имеет свои задачи, цели, видит свой смысл в объекте дизайна, каждый может видеть свой идеальный обобщенный образ дизайнерского решения, каждый может иметь свои потребности, выдвигать свои требования, удовлетворить которые через оптимальное соотношение требований соучастников творческого процесса должен именно дизайнер как творческая личность, несущая ответственность за конечный результат - дизайнерский объект.

В творчестве как системном процессе при поиске оптимального решения выделяются следующие этапы, помогающие в ориентировке на оптимальность - подготовка, созревание, озарение, проверка, которые с помощью предлагаемой компьютерной

программы "Постановка творческих задач в дизайн-проектировании" обогащены, насыщены конкретным содержанием. Предлагаемая программа позволяет избежать грубых ошибок на всех четырех этапах самого творческого процесса, оптимизировать сам поиск оптимального решения за счет предварительной оценки заказа и условий заказчика, заданных условий в их сочетании, а также за счет дополнительного уточнения вопросов, входящих в программу и позволяющих устранить возможные недостатки и недочеты в процессе проектирования с выходом на оптимальное решение.

При поиске оптимального решения предлагается исходить из общей парадигмы -человек является мерилом всего, где общечеловеческие ценности и гуманизация личности являются главными постулатами.

При поиске оптимального решения предлагается руководствоваться следующими постулатами: все аспекты рассмотрения - философский, философско-эстетический, эстетическо-психологический, психолого-функциональный - должны работать на человеческий фактор, на комфортное состояние человека, заключающееся в ощущении справедливости, защищенности, заботы о потребностях человека, и способствовать комфортному состоянию души и тела через физическое здоровье, психическое здоровье и социальное здоровье. Объект дизайна должен в оптимальном варианте работать на все это в целом как система, интегрируя частные условия в совокупное системное общее.

Для этого предлагается дедуктивный метод (от общего к частностям) проверять индуктивным методом (от частностей к общему), а последний проверять на оптимальность системным методом за счет многоаспектнос^ти и многоуровневости рассмотрения творческого процесса как системы, обладающей своей структурой, своей системой связи, системой регуляции и управления, своим содержанием - смыслом, т.е. целостностью.

Кроме выведенной парадигмы, постулатов, предлагаемая методика включает общие принципы, которые в свою очередь делятся на конкретные свойства, характеристики, признаки, они обуславливают конкретные вопросы, благодаря которым характеристики и параметры насыщаются конкретным содержанием, позволяющим выйти на оптимальный поиск оптимального решения при помощи составленной соответствующей компьютерной программе, находящейся на COMPACT DISC.

Предлагаемая корректирующая программа предоставляет дизайнеру возможность исправить допущенные ошибки, скорректировать решение, а затем и выйти на оптимальное решение.

Предлагается оценка окончательного решения:

- как неудовлетворительного - при нахождении компромисса только с заказчиком
и ситуационного решения только его проблемы,

- как удовлетворительного - при нахождении компромисса между дизайнером, за
казчиком и потребителем,

- как оптимально хорошего решения, когда находится компромиссное решение,
достигшее уровня цели и смысла с разрешением основных противоречий между ди
зайнером, заказчиком, потребителем, зрителем, т.е. всеми теми, кто участвует в про
цессе непосредственного творчества и опосредованного сотворчества,

- как оптимально отличного решения, когда находится компромиссное решение
между всеми участниками системного творчества с объединением их на уровне сис
темы как структуры, обладающей связью на уровне системного взаимосодействия.
При этом все участники творческого процесса выступают как единомышленники,

действующие в одном направлении. Уровень управления в системе достигает уровня стратегического управления, когда в объекте дизайна как в конечном продукте отражаются не только прошлое и настоящее, но и концептуальные предпосылки дизайнерских решений будущего. В оптимально отличном решении смысл общечеловеческих ценностей и гуманизации человека обеспечивает максимально комфортное состояние человека, как члена общества и гражданина, в совокупности здоровья физического, психического и социального.

Работы, опубликованные по теме диссертации.

1. Елинер И.Г. О постановке творческих задач в дизайн-проектировании. В сб. "Во
просы искусстствознания и культурологии", стр. 88, С.П-б., Кафедра искусствове
дения и культурологии, 1999 г.

2. Елинер И.Г., Елинер Г.И., Елинер Н.Г. Таблетки мудрости. стр. 649 "Системный
подход в дизайне", С.П-б., "Искусство России", 2000 г.

3. Елинер И.Г., Елинер Г.И. Рыцари старины на "минном поле". Проблема оптими
зации. "Юрист и бухгалтер". 2000, №3. - стр. 43-45

4. Елинер И.Г. Город и дизайнер. Сцилла и харибда сотворчества. "Юрист и бухгал
тер". 2001, №4.

СОДЕРЖАНИЕ

Введение..................................................................................... 1

ГЛАВА 1. «От БЕЛЫХ ВОД ДО ЧЕРНЫХ»: Мифологическое рождение Крымского текста

Крымская тема как до-текст (архитекст) Крымского текста … 9

Перво-поэт Крымского текста............................................... 21

ГЛАВА 2. «МАЛЕНЬКАЯ ТАВРИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ»: Подступы К.Н.Батюшкова к романтической

Тавриде........................................................................................ 50

ГЛАВА 3.КОЛЫБЕЛЬ «ОНЕГИНА»: Крым в творческом сознании А.С.Пушкина

«Театр элегии» А.С.Пушкина................................................. 61

В хронотопе «счастливейших дней»....................................... 62

Два полюса Тавриды............................................................... 77

Движение Крымского текста по следам А.С.Пушкина………..89 ГЛАВА 4. МЕЖДУ СИМУЛЯКРОМ И НАДРЫВОМ……………99 ГЛАВА 5 КРЫМСКИЙ ТЕКСТ И ПРОБЛЕМА НЕОМИФОЛОГИЗМА

Символисты в поисках Пушкина и Ницше............................. 121

Воспитание глаза О.Э.Мандельштама..................................... 129

Киммерийский миф М.А.Волошина........................................

ГЛАВА 6. «ПЕРЕМИРИЕ ПОЛОТЕНЦА»: Детерриториализации и ретерриториализации современного Крымского текста……… 146

ЗАКЛЮЧЕНИЕ........................................................................... 164

ПРИЛОЖЕНИЕ........................................................................... 166

ПРИМЕЧАНИЯ............................................................................ 174

ВВЕДЕНИЕ

Важнейшими базовыми инструментами культурологических исследований являются такие взаимосвязанные между собой понятия, как текст и пространство. «Концепт - это не объект, а территория, - выразили Ж.Делез и Ф.Гваттари важный парадигмальный мировоззренческий сдвиг в конце ХХ века, реабилитирующий саму материю после ее мнимого "исчезновения" в начале столетия. - Именно в этом своем качестве он обладает прошлой, настоящей, а возможно и будущей формой»ⁱ. В ходе утверждения понимания культуры как системы текстов на стыке этих понятий возникло понятие Х-текста, одной из разновидностей которого и посвящена данная работа.

Виднейший теоретик структурализма Ж.Женетт в
интересующем нас аспекте следующим образом напомнил о
важности проблемы пространства для литературы и искусства. «И
не только потому, что пространство, место действия, пейзаж,
интерьер могут стать предметом литературного описания, что
благодаря литературе ,… мы переносимся на минуту в неведомые
страны и там путешествуем и живем, - это было бы самым простым
подходом к анализу отношений литературы и пространства, но не
отражало бы их сути; и не только потому, что у… несхожих меж
собой авторов… внимание к пространству, точнее, своего рода
очарованность пространством составляет одну из важнейших сторон
того, что Валери называл поэтическим состоянием. Это - те
аспекты пространственнос^ти, которые могут занимать или заполнять
литературу, но не связаны с ее сутью, то есть с ее языком. Так, если
живопись является пространственным искусством, то не потому, что
предмет ее изображения - пространство, а потому, что само
изображение развертывается в пространстве, специфическом
пространстве живописного произведения. Архитектура, искусство в
высшей степени пространственное, не говорит нам о пространстве:
вернее было бы сказать, что она заставляет говорить само
пространство ,… а поскольку каждое искусство, по сути своей,
стремиться сформировать представление о себе, то здесь
пространство говорит и о самой архитектуре. Существует ли
подобным же образом собственно литературное пространство -
активное, а не пассивное, означающее, а не означаемое,
пространство, специфически присущее литературе,

репрезентативное, а не репрезентируемое?»ⁱⁱ.

Утвердительный ответ на этот вопрос Ж.Женнет обосновывает следующим образом: «Во-первых, существует своего рода

первичная элементарная пространственность, присущая самому языку. Не раз отмечалось, что язык как бы по природе своей в большей степени обладает способностью выражать пространственные, чем какие-либо иные отношения (и стороны действительности), а потому использует их как символы других отношений, то есть говорит обо всем в пространственных терминах и тем самым сообщает всему пространственность. Известно, что эта своеобразная ущербность или предвзятость языка побудила Бергсона обвинить язык в искажении реальности "сознания", которая носит чисто временной характер… Строго разграничив речь и язык и приписав последнему ведущую роль в игре речевой деятельности, которая определяется как система чисто дифференциальных отношений, где каждый элемент характеризуется местом, отводимым ему в едином целом, а также вертикальными и горизонтальными отношениями, в которые он вступает с другими родственными и соседними элементами, -Соссюр и его последователи, несомненно, сделали акцент на пространственной форме существования языка, хотя в данном случае речь идет, как пишет Бланшо, о таком типе пространственнос^ти, понять который "не позволяет ни обычное геометрическое пространство, ни пространство практической жизни"»ⁱⁱⁱ.

Актуальность исследования определяется назревшей в гуманитарных науках необходимостью на современном методологическом уровне обобщить накопленный эмпирический материал, связанный с характером отображения Крыма в русской культуре, а также важностью выявления содержательных доминант ее Крымского текста. Заполнение этой теоретической лакуны, очевидной при отмеченной выше трактовке культуры как системы текстов, призвано способствовать прояснению не только узко литературоведческих и искусствоведческих проблем, но и обеспечить новый виток осмысления разносторонней крымской проблемы в ее политической, социологической, психологической и других сферах.

Степень разработанности проблемы. В понимании взаимоотношение понятий «текст» и «язык» исключительно важна роль Ю.М.Лотмана. Он утвердил представление о тексте в искусстве как исходном генераторе смысла, а о языке - как производном от него явлении, в отличии от первичного «просто» языка и вторичного по отношению к нему текста^iv. Последовательными логическими звеньями развития художественной текстуальности стала концепция

семиосферы как синхронного семиотического пространства, заполняющего границы культуры и являющегося условием работы отдельных семиотических структур и, одновременно, их порождением, образом соотносимая с концепцией ноосферы В.И.Вернадского. Важным теоретическим этапом стала также концепция Ю.Лотмана «текста в тексте»^v. Выдвинутое Ю.Лотманом понятие презумпция текстуальности стало одной из основ своеобразного «римского права» текста как сотворенной структуры^vi.

Отталкиваясь от сформулированной В.Н.Топоровым идеи «Петербургского текста» в русской литературе, учеными разных отраслей знания были выделены и содержательно исследованы Московский, Готический и Итальянский тексты русской культурыviⁱ, наметились подходы подобного уровня в изучении ряда «провинциальных» российских культурных локусов. Помимо выше указанных авторов здесь следует назвать работы Л.Ф.Кациса, Н.Ю.Молока, Т.Н.Николаевой, М.П.Одесского, И.Паперно, О.А.Проскурина, В.Ю.Проскуриной, К.Ю.Рогова, М.Л.Спивак, Д.М.Фрейдина, Т.М.Цивьян. В то же время многие положения для исследования были прояснены в ходе изучения работ, посвященных поэтике отдельных деятелей русской культуры, связанных с Крымом

-   работы А.Г.Альтшуллера, Г.Г.Амелина, В.Э.Вацуро, Л.О.Зайонц,
Д.П.Иваницкого, С.А.Кибальника, Г.П.Козубовской, В.И.Коровина,
В.Л.Коровина,       В.П.Купченко,       А.В.Лаврова,       Ю.И.Левина,
Ю.В.Манна,     В.С.Непомнящего,     С.П.Пинаева,     Р.Д.Тименчик,
С.А.Фомичева (см. примечания). Нельзя не отметить достижения
нынешней   филологической школы Крыма,   стараниями которой
регулярно   проходят   международные   научные   конференции   -
Крымские Пушкинские чтения, Волошинские чтения, Гриновские
чтения, Чеховские чтения, Шмелевские чтения, среди материалов
которых       выделяются        исследования        И.М.Богоявленской,
Г.А.Зябревой,       В.П.Казарина,       Н.А.Кобзева,       А.Ю.Маленко,
В.Н.Михайлова, Е.И.Нечепорука, М.А.Новиковой.

В то же время несмотря на исключительное обилие разнообразной историко-литературной, искусствоведческой, краеведческой и иной литературы о важной (в большинстве случаев

- позитивной) роли Крыма в творчестве крупнейших русских
писателей, не известно о системном выделении особого «Крымского
текста» в указанном выше смысле российскими, украинскими,
крымскими филологами и культурологами, как и учеными каких-
либо иных стран и регионов. Гораздо больше тут повезло, к
примеру, Перми, где вышла новаторская монография В.В.Абашева
«Пермь как текст. Пермь в русской культуре ХХ века» (2000), - так

что пушкинская строка, очерчивающая пространство русской картины мира в стихотворении «Клеветникам России» (1831): «…от Перми до Тавриды», - становится в данном случае выражением культуротворческой задачи самого уровня исследования.

Значительной опорой для исследования стали также работы историков и теоретиков искусства Т.А.Алпатовой, А.П Вергунова, А.Г.Габричевского, А.А.Галиченко, В.А.Горохова, А.Лосевой, Б.М.Соколова, Д.Швыдковского, С.В.Хачатурова, Н.А.Хренова.

Научная новизна диссертации видится в самой попытке выделения «Крымского текста» в русской культуре и обозначения основных этапов его развития. Конституирование Крымского текста, как показано в диссертации, позволяет прояснить ряд дискуссионных проблем других Х-текстов (в частности, Петербургского и Московского). В диссертации даются теоретические основания обозначения основных этапов развития Крымского текста (преимущественно на материале литературного творчества и архитектуры, в частности, садово-парковой).

Теоретические и методологические основания диссертации заключаются в разработанных мировой и российской семиотической школой критериях «вычленения (или от-членения) семиотически значимого "Х-текста" от примыкающих к нему явлений иного семиотического статуса»^viii. Здесь важно «не только умение увидеть в пределах одного (или многих текстов) некий неявный новый текст заданной структуры, но и осознать его не как шифровку или прорыв подсознательного, а как общеобращенный факт литературного бытия, со всеми собственными единицами плана выражения и плана содержания»^ix.

Если Петербургский текст был порожден Петербургским мифом, то Крымский текст - мифом Тавриды. Последний стал южным полюсом петербургского литературного мифа. Отраженная в литературе Петербурская мифология, как будет показано ниже, прямо или опосредованно оказалась одной из важнейших составляющих первичного языка крымского текста в процессе его рождения и генезиса.

В.Топоров следующим образом разработал критерии выделения в художественной литературе особого Петербургского текста на основе способов языкового кодирования его основных составляющих. «Внутренее состояние: а) отрицательное - раздражительный, как пьяный, как сумасшедший, усталый, одинокий, мучительный, болезненный, мнительный, бессильный, бессознательный, мнительный, безвыходный, бессильный, бессознательный, лихорадочный, нездоровый, смятенный, унылый,

отупевший…; напряжение, ипохондрия, скука, хандра, сплин…, бред, полусознание, беспамятство, болезнь, лихорадочное состояние, бессилие, страх, ужас (ср. мистический ужас), уединение, апатия, отупение, тревога, жар, озноб, грусть, одиночество, смятение, страдание, пытка, забытье, уныние, нездоровье, болезнь, пугливость, нестерпимость, мысли без порядка и связи, головокружение, мучение, чуждость, сон…; уединяться, замкнуться, углубиться; не знать, куда деться; не замечать, говорить вслух, опомниться, шептать, впадать в задумчивость, вздрагивать, поднимать голову, забываться, не помнить, казаться странным, тускнеть (о сознании)…; б) положительное - едва выносимая радость, свобода, спокойствие, дикая энергия, сила, веселие, жизнь, новая жизнь…; глядеть весело, внезапно освобождаться от…, потянуться к людям, дышать легче, сбросить бремя, смотреть спокойно, не ощущать усталости, тоски, стать спокойным, становиться новым, придавать силу, преобразиться, ощутить радость, размягчиться (о сердце), предаваться мечтаниям, фантазиям, приятным "прожектам"…..

П р и р о д а: а) отрицательное - закат (зловещий), сумерки, туман, дым, пар, муть, зыбь, наводнение, дождь, снег, пелена, сеть, сырость, слякоть, мокрота, холод, духота, мгла, мрак, ветер (резкий, неприятный), глубина, бездна, жара, вонь, грязь…; болото, топь, заводь…, грязный, душный, холодный, сырой, мутный. желтый, зеленый (иногда)…; б) положительное - солнце, луч солнца, заря; река (широкая), Нева, море, взморье, острова, берег, побережье, равнина: зелень, прохлада, свежесть, воздух (чистый) простор, пустынность, небо (чистое, голубое, высокое), широта, ветер (освежающий)…; ясный, свежий, прохладный, теплый, широкий, пустынный, просторный, солнечный…

Культура: а) отрицательное - замкнутость-теснота, середина, дом (громада, Ноев ковчег), трактир, каморка-гроб (разумеется, и гроб), комната неправильной формы, угол, диван, комод, подсвечник, перегородка, ширма, занавеска, обои, стена, окно, прихожая, сени, коридор, порог, дверь, замок, запор, звонок, крючок, щель, лестница, двор, замок, запор, звонок, крючок, щель, лестница, двор, ворота, переулок, улицы (грязные, душные), жара-духота, скорлупа, помои, пыль, вонь, грязь, известка, толкотня, толпа, кучки, гурьба, народ, поляки, крик, шум, свист, хохот, смех, пенье, говр, ругань, драка, теснота-узость, ужас, тоска, тошнота, гадость, Америка…; душный, зловонный, грязный, угарный, тесный, стесненный, узкий, спертый, сырой, бедный, уродливый, осой, кривой, тупой, острый, наглый, нахальный, вызывающий, подозрительный…; теснить, стеснять, скучиться, толпиться,

толкаться, шуметь, кричать, хохотать, смеяться, петь, орать, драться, роиться…; б) положительное - город, проспект, линия, набережная, мост…, площадь, сады, крепость, дворцы, церкви, купол, шпиль, игла, фонарь.…; распространить(ся), простираться, расширяться … » ^x.

В данной классификации обращает на себя внимание преобладание не только негативных оценок над позитивными, но и горизонтальной линии измерения над вертикальной (упоминается, в частности, некая «игла», но пушкинский образ светлой «Адмиралтейской иглы», соотносимый с интимной «светлой печалью» поэта, сам по себе породил сквозной суб-текст культурного космоса, которому посвящено одноименное исследование Г.Г.Амелина и В.Я.Мордерера, - см. их книгу «Миры и столкновения Осипа Мандельштама», М., 2001). Однако здесь все же создается исследовательское поле отталкивания для критериев выделения Крымского текста. Как поясняет В.Топоров, выбранные им языковые элементы могут быть аранжированы и синтагматически (синтагматика - изучение отмеченных интонационно-смысловым единством языковых единиц в линейном ряду, в тех реальных отношениях, которыми они связаны в тексте, вопреки парадигматике, изучающей элементы языка и классы этих элементов, находящихся в отношениях противопоставления, выбора одного из взаимоисключающих элементов). В.Топоров делает важный для поставленной нами задачи вывод: «принцип комбинации на синтагматической оси задан основным мотивом - п у тем (выходом) из центра, середины, узости-ужаса на периферию -на простор, широту, к свободе и спасению… »^xi. При том, что миф Тавриды трудно назвать периферией ввиду вполне «петербургской» образной густоты, он все же стал местом выхода из центра, порождая Крымский текст, где на первый план выдвинулись положительные качества Петербургского текста, но не произошло полного избежания отрицательных.

Таким образом, вделение Крымского текста позволяет нам прояснить проблему степени закрытости Петербургского текста и тесно связанную с ней проблему «до-текстов» («архитекста» в терминологии Ж.Женетта). По мнению В.Топорова, Петербургская тема в литературе XVIII - первой XIX не имеет отношения к Петербурского тексту, возникновение которого произошло в «петербургской повести» А.С.Пушкина «Медный всадник», а окончательное становление связано с творчеством Ф.М.Достоевского^xii. Если придерживаться такой схемы, то из нижеследующего получается, что Крымский текст возник раньше петербургского? Думается, тут следует вспомнить Л.В.Пумпянского: «В "Медном всаднике" ясно различаются три стилистических слоя:

1) одический,… ему принадлежит уже само словосочетание "Медный всадник"; 2) онегинский (а тут следует не только иметь в виду описание современного автору Петербурга, но и вспомнить, куда он относил "колыбель 'Онегина'" - А.Л.); 3) совершенно новый для Пушкина, так сказать, беллетристический; на него намекает подзаголовок ("петербургская повесть")»^xiii.

Каждый из этих слоев имеет свои текстуальные права. На понятие Х-текст вполне можно распространить данное Ж.Женеттом определение книги - что это «не замкнутая сущность, а отношение или, точнее, - ось бесчисленных отношений (выделено нами -А.Л.)». Каждый Х-текст, как и отдельное произведение того или иного искусства, рождается заново при каждом прочтении, и культура есть в той же степени история способов или причин чтения, как способа письма или его объектов.

Общие методологические основания диссертант нашел также в трудах Г.Башляра, М.Бахтина, А.Я.Кнабе, И.М.Быховской, Б.М.Гаспарова, В.Л.Глазычева, Ж.Женетта, В.М.Живова, В.В.Иванова, В.К.Кантора, Е.М.Мелетинского, Л.Н.Митрохина, В.Я.Проппа, Л.В.Пумпянского, К.Э.Разлогова, В.Л.Рабиновича, В.М.Розина, Б.А.Успенского, В.П.Шестакова, А.К.Якимовича и др.

Практическая значимость работы определяется ее вкладом в развитие общей теории текста, а также синтетической поэтики творчества, необходимость которой обоснована В.Н.Топоровым, вскрывшим оторванность изучения творческого пути того или иного творца от познания его текстов^xiv. Синтез обеих поэтик в общем пространстве между поэтом и текстом возможен на такой основе, которая включает в себя и новые идеи о структуре текста, и старые представления генеалогии и онтологии автора как творца текста. Преодоление методологического разобщения способствует экзистенциальной пространственно-временной идентификации. Тема диссертации имеет не только научную, но также просветительскую и общекультурную значимость. Нынешний идейный вакуум в российском обществе, вкупе с осуществленной постмодернизмом радикальной эстетической «демифологизацией», вынуждает искать и осмысливать имеющиеся в прошлом позитивные энергетические импульсы (как пишет Э.Блох в «Тюбингенском введении в философию», «чистые гештальты попыток, гештальты Исхода, то есть реальные модели еще не Удавшегося»^xv).

Материалы диссертации могут быть использованы в спецкурсах при преподавании различных гуманитарных дисциплин, послужить основой дальнейших научных разработок.

Структура диссертации включает введение, шести глав, заключения и примечаний. В Первой главе «От Белых вод до Черных: Мифологическое рождение Крымского текста» изображено развитие Крымской темы в литературе в качестве до-текста (архитекста). Больше всего о Тавриде А.С.Пушкин «думал» стихами С.С. Боброва, по выражению Ю.М.Лотмана, поэта «гениального, но полузабытого»^xvi, который охарактеризован нами как «перво-поэт» Тавриды. Вторая глава - «Маленькая Таврическая философия» -посвящена романтическому преломлению Крымского текста в жизни и творчестве К.Батюшкова. В третьей главе «Колыбель "Онегина": Крым в творческом сознании А.С.Пушкина» исследуется завершение формирования образа романтичной Тавриды. Четвертая глава «Между симулякром и надрывом» - обозрение процессов демифологизации Крымского текста и вспышки краеведно-публицистического интереса к местности после Крымской войны. Предмет пятой главы «Крымский текст и проблема неомифологизма» - «пушкиноискательство» и «пушкиноборчество» символистов и рождение отчасти оппозиционного Тавриде мифа Киммерии М.Волошина. Последняя, шестая глава «Перемирие полотенца: Детерриториализации и ретерриториализации современного Крымского текста» - попытка осмысления новейших литературных и общекультурных интенций в контексте избранной гуманитарной методологии. В заключении делаются общедиссертационные выводы.

Основные положения диссертации были изложены автором в брошюре «Первый поэт Тавриды» (Симферополь: Облполиграфиздат, 1991), монографии «Пушкин. Таврида. Киммерия» (М.: Языки русской культуры, 2000) и более десяти публикаций (статей, тезисов выступлений на научных конференциях и рецензий) в научных и научно-популярных изданиях.

ГЛАВА I.

«ОТ БЕЛЫХ ВОД ДО ЧЕРНЫХ»: Мифологическое рождение Крымского текста

1. КРЫМСКАЯ ТЕМА КАК ДО-ТЕКСТ (АРХИТЕКСТ) КРЫМСКОГО ТЕКСТА

Переходим к обозрению собственно Крымской темы в русской литературе, не ставя здесь задачу ее исчерпать, а представляя ее как Крымский до-текст, или архитекст (пре-текст).

В Крыму происходит действие «Корсунской легенды», повествующей о походе киевского князя Владимира на Херсонес, с чего берет начало крещение Руси^xvii. Крым упоминается летописцем Нестором в «Повести временных лет». Мифический див в «Слове о полку Игореве» призывает князя «послушати — земли незнаем <...> и Сурожу, и Корсуню <...>»^xviii. Крымская тема оказалась темой древнейшей из дошедших до наших дней надписей на древнерусском, языке на так называемом Тмутараканском камне: «В лето 6576 (1065) индикта 6 Глеб князь мерил море по леду от Тмуторокани до Корчева 30, 054 сажен»^xix. Отметим также, что с Тамани начинается и «крымское измерение» А.С.Пушкина, хотя его воображение занимал здесь не Глеб, а другой князь Тмутаракани Мстислав. В эпилоге к писавшемуся уже в Гурзуфе «Кавказскому пленнику» Пушкин, перечисляя занимавшие его сюжеты, упомянул «Мстислава древний поединок» (4, 113)¹*. В наше время неомифологическим отголоском древнего «измерения» стал приобретающий стараниями московского мэра Ю.М.Лужкова реальные черты проект строительства моста через Керченский пролив. Некоторым аналогом документальных согласований этого и подобных проектов является дипломатическая переписка великих московских князей и царей с крымскими ханами в XV- XVII вв., некоторые образцы которой рассматриваются как вполне

¹ Цитаты из произведений А.С.Пушкина в тексте приводятся в скобках по полному собранию сочинений. АН СССР, 1937 - 1959.

литературные памятники^xx (но в целом разговор о московской составляющей Крымского текста пойдет ниже).

«Югофильство, — утверждает в своей концептуальной, продолжающей оставаться единственной в своем роде книге "Природа, мир, тайник вселенной" М.Г.Эпштейн, — первая, во многом утопическая антитеза балтийской ориентации России, предрешенная Петром I...»^xxi. В действительности, однако, Петр I вполне серьезно пытался вначале «прорубить окно» именно на юге, на что были направлены Азовские походы 1695 и 1696 гг^xxii. Реанимирован был еще Юрием Крижаничем составленный план основания новой русской столицы в Крыму^xxiii, и Петр I однажды даже стоял «на берегу пустынных волн» все в том же Корчеве во время так называемого Керченского похода 1699 года (что описано в мемуарах очевидцев и частично извлечено оттуда А.Н.Толстым для соответствующего эпизода в романе «Петр I»^xxiv). Лишь внешнеполитические обстоятельства — невозможность организовать общеевропейскую антитурецкую коалицию в ходе царских путешествий-посольств на запад из-за начинающейся войны за испанское наследство — вынудили его изменить геополитическую ориентацию, но не геопоэтические искания русской литературы (воспользуемся здесь пока что маргинальным термином К.Уайта, основателя Института геопоэтики в Париже, рассматривающего геопоэтику как взаимосвязь творческого воображения и ландшафта; в Москве термин был самостоятельно сформулирован директором Крымского клуба И.Сидом, организатором трех Боспорских форумов современной культуры в Керчи (1993, 1995, 1995) и Международной конференции по геопоэтике в Москве в 1996 году^xxv).

Любопытно, что «путешествующая» внешняя политика Петра I совмещалась с «путешествующей» внутренней образовательной политикой. В системе его преобразовательских инициатив не до конца еще изученное значение имела организация им путешествий русских и зарубежных ученых по российским просторам. По словам немецкого ученого К.Риттера, быстро ставшие устойчивой традицией ученые путешествия, «которые петербургская Академия, не щадя издержек, устраивала при вспомоществлении императриц Анны, Елизаветы и Екатерины II, должно причислить к самым блестящим и успешным предприятиям для науки, просвещения и народного благополучия России <...> Это обширное государство только посредством таких путешествий могло достигнуть до самопознания и познания своих частей, природных сил и их благотворного употребления для своих подданных»^xx

.XXVI

В то время как поэты XVIII века начиная с М.В.Ломоносова и кончая С.С.Бобровым выковывали, по известному наблюдению Л.В.Пумпянского, в одах стихотворные формулы России-«полнощи» и ее рассвета и расцвета («где...» — «там...»), в которых хронология говорит о разнице между «прежде» и «ныне», а топография — о

XXVIi 1

тождестве местаxxvii , и эти формулы являлись некими лемехами поэтического плуга, (т.е., уже Петербургским текстом определенного жанрового уровня), ученые-путешественники открывали и измеряли места для будущей вспашки почвы, в предчувствии появления поэтической космической астролябии.

Геопоэтика поэтов и геософия ученых взаимно дополняли друг друга, и особенно наглядно совместилось это у самого Ломоносова. Крымская природа и история постоянно присутствовали в сфере его научных и художественных интересов. В «Слове о рождении металлов», обозревая геологическое прошлое планеты, Ломоносов рассматривает историю происхождения Черного моря и Крымского полуострова. В работе «Первые основания металлургии» он уделяет внимание происхождению Крымских гор в одном ряду с Кавказскими, Кордильерскими и Пиренейскими. В «Древней Российской истории» он описывает взаимоотношения Руси и Крыма с древнейших времен, в «Описании стрелецких бунтов и правления царевны Софьи» уделяет внимание Крымским походам князя Василия Голицына^xxviii. Наконец, в Крыму разворачиваются события ломоносовской классицистической трагедии «Тамира и Селим» (1750).

Вскоре после присоединения Крыма к России (1783) состоялось имеющее государственный размах путешествие в Крым Екатерины II. После этой поездки здесь появляются имения российской знати (в частности, уже при Александре I первое каменное сооружение на Южном берегу Крыма - дом Э.Решилье в Гурзуфе). Отчасти это, по наблюдению А.Лосевой, напоминает заселение петербургских земель при Петре I: «завязка многих архитектурных сюжетов происходит в Петергофе, а развязка — в Ореанде и наоборот» ,^ш В дальнейшем роль архитектурного организующего центра взял на себя дворец М.С.Воронцова в Алупке, а еще позже - императорский дворец в Ореанде. Для тогдашней Тавриды характерна взаимосвязь дворцово-парковых комплексов и словесности, игравшей не только прогностическую, но и отражательная роль.

Так, конкретное место выбора для строительства своего дворцово-паркового комплекса в Алупке, возможно, было подсказано М.Воронцову путешественником и военным писателем В.Броневским. В своем «Обозрении южного берега Тавриды в 1815

году» он рекомендовал, применительно к этому конкретному месту: «Желательно, чтобы вельможа, богач со вкусом, купил сии сады и здешнюю красоту-Природу украсил и раскрыл искусством, что бы можно было сделать с таким местом, которое и в диком состоянии пленяет взор, очаровывает чувства, услаждает вкус и обоняние...»^xxx. Что и было сделано заочным проектировщиком дворца английским архитектором Э.Блором, руководителем строительства на месте В.Гунтом и садовником К.Кебахом, которые сумели отдельные детали горного пейзажа Крыма — россыпи гигантских каменных глыб, реки и ручьи, рощи можжевельника, крымской сосны, пушистого дуба, прочие «готические, «классические», «тюдоровские» и «восточные» природные мотивы органично включить в общий рукотворный ансамбль. И литература, и архитектура с большей или меньшей проницательностью считывали мифологию места, органично включая в нее и заимствованные элементы, в соответствии с принципами романтического активного мифотворчества.

Так в Алупкинском парке появились водопад «Флейшиц» («Волшебный стрелок»), памяти одноименной оперы Карла-Марии Вебера, фонтан «Мария», в честь одной из героинь поэмы Пушкина «Бахчисарайский фонтан», холм Монмартр, скалы Потемкина, Мармонская площадка и так далее, до фонтана «Трильби» памяти любимой собаки, выигравшей поединок с татарской кошкой. Корни таких усадебных названий, как Карасан, Ливадия, Меллас, Тессели, по мнению А.А.Галиченко, бессмысленно искать в древних языках и веках, как это делают специалисты по топонимике. Название Карасан заимствовано первой владелицей имения А.М.Бороздиной, в замужестве Раевской, из переведенной на русский язык В.Жуковским, А.Подолинским, А.Бестужевым поэмы Т.Мура «Лалла-Рук», одна из частей которой называется «Покровенный пророк из Хорасана» (Хорасан — провинция солнца). В названии Тессели один из совладельцев Фороса Н.Н.Раевский увековечил память о счастливом и крепком семействе переселенцев в Новый Свет ван Тесселей из новеллы В.Ирвинга «Сонная лощина», переведя оттуда в реальность и живописные описания пейзажей, сходных с форосскимиx^xxi.

А.Галиченко сумела прочитать в Алупкинском парке и опосредованные цитаты из диалогов Платона, чем является композиция возле античноподобного Чайного домика на берегу моря: «Клянусь Герой, прекрасный уголок! Этот платан, такой развесистый и высокий... а этот прелестный родник, что пробивается под платаном: вода в нем совсем холодная, вот можно рукой попробовать. Судя по изваяниям дев и жертвенным приношениям,

здесь, видно, святилище каких-то нимф и Ахилоя...». Платоновская «идея той Земли» (из «Филеба»), что похожа на мяч, сшитый из двенадцати кусков», по мнению искусствоведа, нашла отражение в двенадцати колоннах павильона, а для дополнения «тех самых камешков, которые так ценим мы здесь: наши сердолики и яшмы, и смарагды, и все прочие подобного рода»xx^xii в 1842 году из Коктебеля в Алупку было доставлено 29 мешков разноцветных камней. Напомним, впрочем, что число двенадцать и производные от него —священное в Апокалипсисе, где идет речь о Небесном Иерусалиме, ином, эсхатологическом воплощении Рая. Воображаемая геометрическая ось, соединяющая вершину горы Ай-Петри (олицетворение природы) с центром дворца (культура, цивилизация) и уходящая на юг, уже в другие широты — к самому Иерусалиму^xxxⁱⁱi, как бы воплощает именно новозаветную диалектику от первозданного Эдема к окончательному Новому Иерусалиму. Но, может быть, стоит тут вспомнить и о двенадцати уровнях алхимического деяния, наглядно выраженных в форме arbor philosophica (философского дерева), выражающего, по К.Юнгу, архетипические психологические структуры^xxxiv.

В то же время отметим и обратное «крымское присутствие» в парках северной столицы. «Когда война сия продолжится, то царскосельский мой сад будет походить на игрушечку, после каждого славного воинского деяния воздвигается в ней приличный памятник, — писала Екатерина II Вольтеру. Битва при Кагуле... возродила в нем обелиск с надписью... Морское сражение при Чесме произвели в великом пруде Ростральную колонну, взятие Крыма и высадка войск в Морее ознаменованы равным образом на других местах»^xxxv. Крымская тема обыгрывалась в организованном архитектором В.Баженовым масштабном представлении на Ходынском поле в Москве^xxxvi.

Таким образом, можно говорить и об обратном воздействии Крыма на Петербургскую мифологию и Петербургский текст в широком его понимании, а также и Московский текст. Подчеркнем, однако, и уникальность Крымского текста в садово-парковом своем воплощении, постигаемую лишь на современном уровне гуманитарного знания.

Весьма определенный структурный вывод в этом отношении сделан Н.Абесиновой: «Уникальность этих парков в том, что они занимают не просто территории, подобно равнинным паркам, а определенные объемы пространства Южного берега Крыма. Они размещены как бы по вертикали. Это позволяет «воспринимать» их, находясь вне их пространства, с различных расстояний и видовых точек»^xxxvii. Т.е., парки Тавриды имеют на одно измерение больше,

чем другие сады и парки, при том, что задолго до формулирования идеи пространства-времени было отмечено, что садовое искусство «изображает изящное столько под видом пространства, сколько же и под видом времени»^xxxvⁱⁱi.

Именно воплощенные в парках элементы эстетической, гносеологической, идеологической свободы, а главное, оппозиционная любым дисциплинарным пространствам свобода перемещения посетителя парка (хотя бы и виртуальная), позволяет предложить рассмотреть и садово-парковый текст в целом как образец нелинейного письма (текста), а также, по выражению Ж.Дерриды, «архи-письма», привитого письма^xxxix. «На первый взгляд, линейный характер письма, то есть последовательное выстраивание письменных знаков и их сочетаний, просто отражает линейность звуковой речи, и поэтому носит, безусловно, естественный характер (Соссюр, Якобсон). Однако именно более «внешний», «произвольный», «технический» характер письма в принципе позволяет ему выйти за рамки следования звуковой речи, искать разнообразие, вновь открываемые возможности расположения смыслонесущих элементов, преодолевать не только линейность, но и наглядно геометрический характер их размещения»^xl.

Если книга — это способ передачи предварительно уже сформированного содержания, то позиция воспринимающего садово-парковый текст превращает последний в менее замкнутый гипертекст, который, подобно компьютеру, способен вынести текст за пределы геометрически организованного пространства, то есть плоскости-страницы и последовательно примыкающих к ней других плоскостей — книги. Может быть, особенности этого текста как семантически организованной материи, а не просто системе знаков, даже более, чем структура традиционной книги, соответствует структуре мышления «мыслящего тростника». Ведь «мышление, — ссылается М.Субботин на работу Ж.Дерриды «О грамматологии», — это движение одновременно на нескольких фронтах, разработка идей и отображение их на различных уровнях, на разных параллельно идущих процессах их разработки. При этом каждая идея зависит от других идей и сама влияет на них. Этот процесс не подчинен каким-либо структурным, иерархическим схемам, и в этом смысле его можно назвать игрой». Но мысль, фиксируясь в нелинейном тексте, движется, однако, не в пустоте, а в созданном культурой смысловом пространстве, расширяемом и обогащаемом этой мыслью. Поэтому «странствие», «брожение» мысли, оставляющее след в нелинейном письме, не является бессмысленно-

хаотичным, произвольным: оно может создать новые смысловые эффекты, относительно целостные образы»^xl

Линейный и нелинейный тексты находятся в сложных диалектических взаимоотношениях. Фиксируя содержание своего мышления в нелинейном тексте, люди в какой-то момент ставят цель линеаризовать его, представляя как линейную последовательность составляющих его элементов. Задача такой линеаризации заключается в нахождении некой траектории, какого-то порядка движения в топологическом пространстве нелинейного текста. Собственно, игра этих взаимопереходов и оказывается главной траекторией в постижении садово-паркового текста, как, впрочем, и текста как такового, в котором Ю.Лотман различал «сюжетную коллизию (проникновение через границу пространства) и несюжетную — стремление внутреннего пространства защитить себя, укрепив границу, и внешнего — разрушить внутреннее, сломав границу»x^lii. Тем в большей степени понятие садово-парковой нелинейности применимо по отношению к садово-парковому тексту Крыма.

Конечно, все эти интеллектуальные построения могли возникнуть только в наше время. Современники же отреагировали на данные реалии мифом о «Потемкинских деревнях». Последний стал сквозным внеисторическим стереотипом, затмевающим порой в общественном сознании возникновение реальных новых южных городов и парков.

В развитие «путешествующей» политики Петра I, при Екатерине II были организованы путешествия известных ученых В.Зуева, К.Габлица и П.Палласа. Крымоописательные труды этих ученых в известной мере являются и памятниками российской словесности. О последнем из указанных авторов «петербуржец и крымец» (по выражению М. Цветаевой) О.Мандельштам писал: «Никому, как Палласу, не удалось снять с русского ландшафта серую пелену ямщицкой скуки»^xliii. Процитируем и запомним на будущее такой образец научной эссеистики из «Путешествия по Крыму академика Палласа в 1793 и 1794 году», посвященный строению Крымских гор: «Слои как бы обрезаны направлением берега и ясно видны в приморских утесах, подобно как в книге листы или в библиотеке книги <...>. Они действительно суть такая книга, в которой испытатель естества весьма много найдет того, что может послужить к изъяснению состава нашего земного шара и

xliv

происхождения их внешних слоев»xliv .

«Полуостров, — подводил итоги первым описаниям Крыма читаемый А.С.Пушкиным писатель-сентименталист В.В.Измайлов в

своем "Путешествии в полуденную Россию" в 1802 году, — которому не достает только может быть Тибуллов, Проперциев, Горациев, чтобы сделаться, подобно Италии, славным в мире <...> Заметьте, — отзывался он о работах К.Габлица и П.Палласа, — что живописные картины сего края не укрылись даже от пера сих двух натуралистов, которые писали о Крыме только как Физики и Ботанисты, и вы согласитесь со мною, что в сем уголке света хранится новая жила Поэзии, рождение нового царства в мире Физики и, может быть, тайный ключ русской литературы»^xlv.

Впрочем, сам «ключ», только не сентименталистский, уже забил. Поэт-классицист В.Капнист не только сочинил в 1784 году оду «На завоевание Тавриды», но и отправился сюда искать следы Одиссея (гораздо раньше, чем Шлиман начал раскопки Трои, сорвавшие с гомеровского эпоса покров легенд).

В славную пристань вошли мы: ее образуют утесы, Круто с обеих сторон подымаясь и сдвинувшись подле Устья великими, друг против друга из темныя бездны Моря торчащими камнями, вход и исход заграждая.

Так описывается в «Одиссее» бухта разбойных листригонов, и ряд ученых того времени (К. Бэр, К. Риттер), французский путешественник Дюбуа де Монпере отождествили это описание с уникально замаскированной с моря бухтой Балаклавы в юго-западной части Крыма^xlvi. А восточнее, в «киммериан печальной области», — на античном «Крайнем Севере»,— находился, и не только по Гомеру, вход в подземное царство мертвых — Аид. Капнист написал две статьи текстуальных раскопок Гомера, но реальные следы пребывания древнегреческого героя в Крыму не обнаружил. В стихотворных же своих строках он предварил мотивы поэтов-романтиков (в том числе Пушкина, утверждавшего, что после смерти «мой дух к Юрзуфу прилетит»). Предваряя пушкинские мотивы, В.Капнист выразил мечту «посюстороннего» переселения в Тавриду.

Но ежели свирепством рока Удела милого лишусь, На тучный брег Солдайска тока, В Тавриду древню преселюсь, Где овцы, пеленой обвиты, Красу сребристых нежат рун, Отколь в кумирах знаменитый Владимиром сражен Перун.

Мечта эта, к слову сказать, у В.Капниста, в отличие от А.Пушкина, воплотилась, он приобрел имение в окрестностях Судака (Солдайи, как назывался город в генуэзский период).

Г.Р.Державин самим названием своей оды подчеркивает мирный характер присоединения несколько ранее фактически завоеванного Крыма — «На присоединение без военных действий Таврических и Кавказских областей и на учиненный с Оттоманскою Портою мир 1784 года» (в дальнейшем переиздавалась под сокращенным названием «На приобретение Крыма»). Не дожидаясь археологической базы своим образам, он устраивает на просторах Тавриды невиданный гомеровский хоровод стрекоз, заставляющий вспомнить о стрекозах О.Мандельштама.

Цирцея от досады воет, Волшебство все ее ничто; Ахеян, в тварей превращенных, Минерва вновь творит людьми; Ослабясь Пифагор дивится, Что мнение его сбылося, Что зрит он преселенье душ: Гомер из стрекозы исходит, И громогласным сладким пеньем Не баснь, — но истину поет.

Мифологизация в этой оде выходит за рамки сугубо тематического уровня и достигает уже текстуальной степени. Вряд ли был полностью прав Л.В.Пумпянский, в свое время отметивший: «Судьбы ломоносовской географической номенклатуры у Державина необычайно важны; тут не просто интерес всесторонней любознательности, а содержательный процесс превращения чисто географического пафоса в правительственный. Когда Ломоносов думал о необъятности России, то, главным образом, с точки зрения Муз: какое предстоит им поприще для изучения! Поэтому у него ударение всегда на географическом величии (строфа о Лене в оде 1747 г.); у Державина так невелик географический интерес, что он употребляет, кажется, одни ломоносовские слова - «Памятник», «Лебедь»: и тут и там не сами реки и горы, а жители; решающее понятие - подданство ("народы… составившие Россов род"). В связи с этим отпал преобладающий у Ломоносова интерес к Берингову морю, Америке и др. ("Надгробие Шелехову" - механическое отношение к чужому "пророчеству"). Правительственная история так же определяет екатерининский <век>, как географизм -елизаветинский. Рождается римско-императорская концепция

многонациональной Империи, навык в перечислении чужих народов, не меньший, чем у Горация, - "Капнисту", глава 1-ая… Всюду место ломоносовского пророчества занимает исполнение»x^lvii. Остается только сожалеть, что М.Ломоносов не попал в Крым лично (а лишь в качестве персонажа С.Боброва, называемого современниками преемником и М.Ломоносова, и Г.Державина, равным им по значению)? Вчитаемся, впрочем, в строку державинского «Памятника» (1795): «Слух пройдет обо мне/ От Белых вод до Черных». Вначале внимание невольно фиксируется на цветовом контрасте (который не наблюдается в позднейшем пушкинском «Памятнике»). Потом можно расслышать не при каждом географическом перечислении возникающий, но и не чисто акустический, а осмысленный рокот волн, - речь не о всех, а о двух морях, омывающих крайние пределы пространства-государства. Лишь затем приходит осмысление историософского уровня: Петр I основательно начинал рубить «окно в Европу» именно на Белом море, а к концу ХVIII века Россия утвердилась и на берегах Черного моря. Так что здесь есть и география, и автобиография, и бурная, адекватная эпохе «река времен». Данная строка предстает как геопоэтическая формула российского ХVIII века.

Подчеркнем при этом, что и всю русскую поэзию XVIII века — в части ее «югофильского» пафоса — не стоит сводить к «метафоре мирового господства», как это делает А.Л.Зорин, воспроизводящий исследовательскую парадигму 1920-х годов в статье «Крым в истории русского самосознания», приводя в качестве одного из примеров оду В.П.Петрова на переселение Г.А.Потемкиным православных греков из Крыма в Россию и в аналогичном ключе трактуя одописания Г. Державина и С. Боброва^xlviii. У того же Г.Державина батальные сцены оды «На взятие Измаила» (1790), как отмечено в диссертации С.Хурумова «"Ночная" "кладбищенская" английская поэзия в восприятии С. С. Боброва», окрашены в апокалиптические тона «надувшейся чревом черно-багровой бури»^xlix. На фоне идей о «последнем дне природы» и «потрясения всемирной оси» победоносные «герои отечества» видятся прежде всего как трагические и только затем— как могущественные фигуры. Уже здесь зреет пророческое предчувствие трагической судьбы Российской империи.

Любопытную щепотку соли подсыпал Державин в свою формулу уже из следующего, XIX века — не как поэт, но и не как ученый, а именно как государственник на посту министра юстиции, которому Сенат поручил составить проект постановления о содержании крымских соляных озер. Державин, подготовив проект в

кратчайший срок, выступил против сдачи соляных промыслов на откуп, добиваясь введения государственной монополии на соляное дело. Из петербургского далека он корректировал деятельность назначенного по его ходатайству надзирателем крымских соляных озер губернатора Д. Мертваго, которого водили за нос формально отстраненные откупщики. Крымская соль стала одной из причин конфликта Державина-хозяйственника с императором Александром I (использовавшим этот продукт для оплаты долгов своих придворных), после чего последовала отставка от госслужбы^l.

Забегая вперед, укажем на прямую связь с одописью XVIII века оставшегося лишь в виде наброска стихотворного замысла А.С.Пушкина о «Чугуне кагульском».

Чугун кагульский, ты священ
Для русского, для друга славы —
Ты средь торжественных знамен
Упал горящий и кровавый,
Героев севера губя
............................... (2,236)

Как поясняет С.А.Кибальник в книге «Художественная философия Пушкина», обращение «чугун кагульский» относится не к чугуну неприятельских батарей, а к тем осколкам ядер, которыми усеяно Кагульское поле, представляя своего рода памятник славы^li. Ссылаясь на Л.Пумпянского, он предлагает такую схему пушкинской аисторической (художественной) историоризации: монархии противостоит Евгений, а Державину городская беллетристика (т.е., как отмечено нами выше, Петербурскому мифу - собственно Петербурский текст в интерпретации В.Топорова). Тем самым Петр окончательно отодвигается в прошлое: его подвиг остается за ним, но превращается в великое событие прошлого. В современности же, в 30-е годы XIX века, он может действовать лишь как страшный гигантский призрак. Подлинные художественные открытия происходят тогда, «когда историческая тема перестает выявляться в рамках чисто исторического сюжета»^lii. Но вот А.Зорин в отмеченной выше статье (ставшей составной частью его книги «Кормя двуглавого орла», М., 2000) делает, так сказать, виртуальными оба полюса данной схемы, когда в качестве симметричного современного отражения «экспансионизма» од XVIII века он предлагает гипсовые скульптуры пионеров в крымских парках советского времени. Вряд ли такая формула плодотворна.

К.Юнг в статье «Психология и поэтическое творчество» выделил психологический и визионерский типы творчества (первый рассматривая лишь как «своего рода затакт к единственно важной, "божественной комедии"»). «Художественное произведение такого рода представляет собой не единственное порождение ночной сферы. К ней приближаются также духовидцы и пророки, как это отчетливо выразил Блаженный Августин: " <...> И мы поднимаемся еще выше в нашем внутреннем размышлении, рассуждении о делах Твоих, и мы верим в пространство наших умов, и проходим через них, чтобы достичь области непреходящего изобилия <...>"». Этот путешественник по архитепическим и мифологическим основаниям мира так комментировал обращения поэта к мифам: «Представлять себе дело так, будто он просто работает при этом в доставшемся ему по наследству материале, значило бы все исказить; на деле он творит, исходя из первопереживания, темное естество которого нуждается в мифологических образах, и потому жадно тянется к нам, как к чему-то родственному, дабы выразить себя через них. Первопереживание лишено слов и форм, ибо это есть видение "в темном зерцале"»^liii.

Дополняя вертикальную структуру архетипической психологии горизонтальными положениями до-психологической географии, Д.Хиллман писал: «"Юг" означает не только этническое, культурное, географическое местоположение, но и символическое тоже. "Юг" — это культура Средиземноморья, ее образы, оригинальные произведения, боги, богини, мифы, трагические и плутовские жанры (в отличие от эпического героизма "Севера")»^liv. Таврида — типичный «южный» поэтический миф, полный разнообразных «первопереживаний». М. Эпштейн отнес этот миф, вместе с его онтологической основой, к «классической», уравновешенной разновидности, в противоположность «романтической» кавказской, полной чрезмерностей и напряженностей. «Кавказ возвышен. Крым прекрасен, в том именно смысле, в каком различала эти понятия старинная эстетика: прекрасное — это уравновешенность, вылепленность всей сущности; возвышенное — всплеск содержания за пределы формы, устремленность в невозможное, необозримое... "Ужасы, красы природы" — так определял противоречивую сущность Кавказа Державин ("На возвращение графа Зубова из Персии")»^lv.

Такая схема в известной степени была бы оправданной, если ограничиться сопоставлением пушкинских стихотворных строк насчет «свирепого веселья», «волнистой мглы» и мятежных горцев Кавказа — и «моря блеска лазурного», «ясных, как радость, небес» и «простых татар семей» в Крыму. Однако литературный контекст в

целом демонстрирует, что поэтические «первовпечатления» зависят не столько от самих по себе природных красот, сколько от структуры привносимого извне взгляда. Младший современник Г.Державина, представитель «ночного» преромантизма С.Бобров, которому ниже будет посвящен особый раздел, именно в Крыму был потрясен «священными ужасами природы». Может быть, здесь есть смысл говорить не о романтизме и классицизме, а о двух типах романтизма, во всяком случае, преромантизма — готическом (Кавказ) и барочном, переходящем в рококо (Таврида)?

2. ПЕРВО-ПОЭТ КРЫМСКОГО ТЕКСТА

Одной из ключевых в решении вопроса о происхождении Крымского текста оказывается разработанная В.Н.Топоровым концепция единства поэта и текста и, в частности, понятие возвысившегося над «первовпечатлениями» - «перво-поэта». «Происхождение "поэтической" функции неотделимо от происхождения самого языка, и "первоговорящий" был одновременно и "перво-поэтом", поскольку сам выход в слово (область и статус до того неизвестные) образует обращение на сообщение ради самого сообщения (остающегося самим собой несмотря на различие невербального и вербально-языкового кодов), что и составляет суть "поэтической" функции. Введение "перволичной" формы речи (ср. я < и.-евр. *e-g'h-om 'я', букв. - 'вот-здешность') самым непосредственным образом отсылает к прост ранственно-временному комплексу, выступающему носителем и общеязыковой, и специально поэтической функций. "Поэтическая" функция была потенциальной и скользящей: она возникла там и тогда, где и когда "поэт", выступавший как персонификация этого комплекса, как его голос, своей перволичной речью как бы сигнализировал о "включении" поэтической функции (в этом случае она может быть уподоблена своего рода позывным этого конкретного пространства в это определенное время)»^lvi.

Если Г.Державину можно отвести здесь почетную роль прото-перво-поэта, то именно С.С.Бобров, со своим типично барочным всесторонним (не только геопоэтическим) «колумбиазмом» стал поэтическим Колумбом Крыма (а может быть, даже более Америго, чем Колумба, так как в поэзии, в отличие от географии, описания могут предшествовать подлинным открытиям).

«Я смело и не боясь никакой строгой цензуры, могу сказать, что г. Бобров в лирическом стихотворчестве после двух Российских великих гениев, Ломоносова и Певца Фелицы <...> занимает первое место», — отзывался о нем критик-современник^lvii. В учебном

пособии «Курс российской словесности» И.М.Левитского (1812) оды делились на «ломоносовские, державинские и бобровские»^lviii. Уже в начале нашего века видный историк русской поэзии И. Н. Розанов напомнил, что Державин, прежде чем передать «ветху лиру» Жуковскому и благословить, «в гроб сходя», Пушкина, именно в Боброве думал видеть своего преемника^lix.

Семен Сергеевич Бобров родился по разным данным то ли в 1763, то ли в 1767 году близ Ярославля. В годы учебы в Московском университете он сблизился с масонским движением, пользуясь покровительством Михаила Хераскова. С 1784 года печатался в изданиях Н.И.Новикова. После переселения в Санкт-Петербург служил в морском ведомстве А.С.Шишкова, примыкая к возглавляемому им архаическому литературному направлению, целью которого было сохранение культурных традиций, в частности сбережение русского языка в его первозданной чистоте, борьба с иноязычными заимствованиями. Был близок с А.Н.Радищевым, сотрудничал с журналом «Беседующий гражданин» и Обществом друзей словесных наук. На фоне общей «галломании» тогдашней литературы Боброва выделяла увлеченность английской поэзией (Мильтоном, Томсоном, Э. Юнгом и др.). Он в совершенстве владел не только общепринятым французским языком, но и, что важно, английским^lx.

В 1790 году Радищев, названный Екатериной «бунтовщиком хуже Пугачева», был арестован. Еще через два года был разгромлен кружок Новикова. Точно нельзя сказать, связано ли с этим исчезновение Боброва на целое десятилетие со страниц московских и петербургских журналов. Но сам он оказался «перемещен в походную канцелярию его высокопревосходительства г. адмирала, председательствующего в Черноморском адмиралтейском правлении, Николая Семеновича Мордвинова»^lxi.

Вместе с Мордвиновым капитан Бобров совершал поездки по Черному и Азовскому морям и, как свидетельствуют документы, «при обозрении Николаевской, Херсонской, Одесской, Севастопольской, Керченской и Таганрогской портов разделял с ним труд в сочинении обстоятельных о том донесений к высочайшему лицу». Однако он не ограничивал свои занятия только донесениями. «Великолепная и богатая Таврида, <...> — как было впоследствии отмечено на страницах журнала "Северный вестник", — воскресила его Музу, чтобы волшебною ея силою воспользоваться к отпечатанию прелестей своих в ея песнопении»^lxii. Имелась в виду поэма «Таврида, или Мой летний день в Таврическом Херсонисе».

В посвящении поэмы Н.Мордвинову Бобров подчеркнул, что ее замысел возник во время их совместных поездок в Крым: «Начало

сего плода возрастом своим обязано еще первому нашему обозрению сего полуострова»^lxⁱⁱⁱ. Н.Мордвинов вполне заслужил это посвящение. «Вельможа-гражданин», по известному выражению Пушкина, на протяжении всей своей долгой жизни (1754—1845) проявлял себя как выдающийся государственный деятель, автор смелых проектов экономического и политического переустройства России. Он оказался единственным членом Государственного совета, который не поставил своей подписи под смертным приговором декабристам, заключая «в себе одном, — по словам Пушкина, — всю русскую оппозицию» (13, 91). В данном же случае он особенно интересен еще и тем, что, уезжая из Петербурга, он взял с собой типографщика С.И.Селивановского и устроил при своем управлении в Николаеве первую на юге типографию. Там в 1798 году поэма и была напечатана (наряду с другими произведениями С.Боброва, в частности, утраченной поэмой «Домашние жертвы»).

Являясь первым большим художественным произведением о Крыме, «Таврида» в то же время и первый в русской литературе опыт применения безрифменного ямба в подобных масштабах. В предисловии Бобров так обосновал новый эксперимент «слогопада без рифм»: «Читатель! позволь мне признаться в шутку! у меня Таврическое ухо, а Таврические Музульмане не любят колокольного звона». Он сравнивает рифму уже не только с привычным, усыпляющим звоном, но и с «ребяческими побрякушками, или с простонародным треканьем при работе»l^xiv. «Тайной гармонии», но мнению С. Боброва, только мешает, когда «в стихе короткие буквы часто тащат за собою двух или трех согласных, как будто слепые ведут зрячих». Но особый разговор об этом произведении впереди.

В 1800 году С.Бобров вернулся в Петербург и активно включился в литературную жизнь. Уже в 1804 году вышло четырехтомное собрание его сочинений с общим весьма знаменательным названием «Рассвет полночи, или Созерцание славы, торжества и мудрости порфироносных, браноносных и мирных гениев России с последованием дидактических, эротических и других разного рода в стихах и прозе опытов Семена Боброва», вызвавшее ожесточенную, с резкой поляризацией оценок дискуссию о его творчестве.

Современники видели в Боброве прежде всего «певца ночей». Исходя из этого, литературоведы (В.П.Заборов, М.Г.Альтшуллер, Л.О.Зайонц) тщательно исследовали связь его поэзии с «Ночными размышлениями» английского поэта Э.Юнга, отметив параллели с теоретиками художественной системы барокко Кеплером и Лейбницем, писавшими о музыке Вселенной («бездне воющих чудес» у Боброва), о непостижимом согласии, царящем в космосе и

выраженном в столь парадоксальном словосочетании: «безмолвные звуки звезд»^lxv. Однако, в какие общепринятые теоретические рамки вместить этого поэта? В.Н.Сахаров обращает внимание на то, что, с одной стороны, С.С.Бобров, согласно схеме Ю.Н.Тынянова, сводившего сложные литературные процессы той эпохи к борьбе «архаистов» и «новаторов», традиционно записан в число первых. В то же время он называется и представителем раннего русского романтизма. Для решения этих противоречий В.Н.Сахаров предлагает понятие «масонская поэзия», объединяющее эстетических противников: «От алхимического термина "первобытная влага" С.С.Бобров закономерно перешел к характерной для масонской поэзии барочной картине мира как хаоса стихий, планет, времен и довременных событий. Прежние формы и даже рифмы этих образов и красок не вмещали, и безбрежную "Херсониду" Бобров писал белыми стихами вослед (? - А.Л.) Карамзину-масону. Эта поэтическая живопись трагична, освещена кровавой луной, приоткрывает тайны рока, в ней является ангел смерти, неустанно работают времени колеса»l^xvi. Однако не окажется ли это в науке о литературе новой условностью, объединяющей идеологические и эстетические явления? Обязательно ли эстетика барокко завязана именно на масонстве? Поэта-масона А.Ржевского никак не назовешь барочным поэтом. В.Л.Коровин в своей направленной на эмпирическое историко-литературное исчерпание темы диссертации «С.С.Бобров. Жизнь и творчество» отмечает: «Свидетельств, что он состоял в ложе, нет. Возможно, он вовсе не был масоном, и хотя не мог остаться нечувствительным к усиленному воздействию розенкрейцерского кружка в пору юности, …вскоре от него отошел»^lxvⁱi. Да, эстетика позднего барокко в поэзии С.Боброва налицо, а идеи (масонские) витали в воздухе. Здесь важно подчеркнуть наличие в этой эстетике особой пространственно-временной концепции, согласно которой «изображение в поэзии, живописи, на сцене имело несколько смысловых уровней - от поверхностно-событийного до более глубокого, охватывающего систему мироздания в целом»^lxviii.

Одно из ключевых стихотворений С.Боброва называется «Полнощь».

О ночь! — лишь погрузишь в пучину мрака твердь, Трепещет грудь моя; в тебе мечтаю смерть; Там зрю узлы червей, где кудри завивались; Там зрю в ланитах желчь, где розы усмехались. Одр спящего и гроб бездушный — все одно; Сон зрится смертию, смерть сном, и все равно.

Открою, где чертог премудрость зиждет свой; На мшистых сих гробах, где мир небесный веет!

Ступай! — учись! — гроза прошла, — луна

багреет...

Ключевым в этом стихотворении является слово «учись» (как и в названии собрания сочинений — «рассвет», а не «полночь»), что, безусловно, имело и масонское наполнение. Но «Рассвет полночи» в целом представляет собой прежде всего единую художественную систему, где в космос органично включена оригинальная концепция русской истории и положительная идейно-эстетическая программа автора. Самоопределение России в XVIII веке было связано с самоназванием «Север» («Северный Рай»)^lx^ix. В то же время тогда проявлялось и прежнее размежевание Востока и Запада, с восприятием этих ориентиров не только как определенной политико-географической реальности, но и как утверждаемого или ниспровергаемого идеала.

Энциклопедически образованного С.Боброва опыт Великой французской революции склонял как будто бы к возрождению древнерусского понятия запада как места, где помещался ад: «или в рай, на десно, или на лево, идеже суть великии муки»^lxx. Оригинально совмещая пространство и время, он писал: «Се запад дней»^lxxi. И все же в целом в системе координат «поэтической географии» конца XVIII века «горизонтальному» соотношению Восток—Запад С.Бобров противопоставляет «вертикальную», гораздо в большей степени «внутреннюю» ось Север—Юг, намеченную в «Памятнике» Г.Державина: «От Белых вод до Черных». (Любопытно отметить, что сейчас аналогичным образом не в литературной форме, но будучи отмечен Солженицынской литературной премией, философ и политолог А.С.Панарин противопоставляет, по его мнению, навязанной западом, ставшей осью глобальной, погружающей мир в социал-дарвинистские джунгли естественного отбора верстернизации, горизонтальной дихотомии-ловушке Восток—Запад духовно-нравственную вертикаль Север—Юг^lxxii.)

«"Поэтические формулы, — читаем у А.Н.Веселовского, — это нервные узлы, прикосновение к которым будит в нас ряды определенных образов <...>" Такие формулы рождаются из первичного поэтического символа, связанного с определенным жанром и историческим контекстом. Они отражают тот или иной этап художественной культуры и являются элементами ее выражения, лексическими образованиями, представляющими собой не только единицы поэтической речи, но и типы художественного мышления.

Природа с их помощью насыщается скрытым смыслом, связанным с социумом, с системами межчеловеческих отношений, с психологией и судьбой как категориями бытия. Они знаменуют не только развитие познавательно-образной системы, но и экономию художественной энергии и энергии рецепции потребителя (при общей экстенсивной и красочной "неэкономности"»)^lxxiii. Как разворачивается бобровская формула?

Летит сын вечности пернатый, Летит на юных крыльях год; Шумит, — и жребием чреватым Рождает в мире оборот! Вокруг перуны сокровенны Без треску мчатся не зажженны. Так крадется стрегуще время, Как скромный тать в глубоком мраке.

«Скромный тать» — сочетание, также весьма характерное для Боброва. Тать — значит «скромный, таящийся». Истинный же «Гений России» нe может быть скромным, он гремит славой. Как царство такого «таящегося татя» рассматривает Бобров всю предыдущую (до начала XVIII века) историю России. Вот как предстает конец XVII века:

Глубока ночь! — а там — над бездной Урания, душа сих сфер, Среди машины многозвездной Дает векам прямой размер. Я слышу — тамо проницает, — Пробил, — пробил полночный час! Бой стонет, — мраки расторгает; Уже в последний стонет раз — Не смерть ли мира, вздох времен?

Такой взгляд на русскую историю — в системе «машины многозвездной» — важное значение придал появлению в небе кометы («блудящей звезды»), предшествующей рождению Петра I. Она воспринималась как угроза окончательного падения в «скромность». Но эта апокалиптичность пережита лишь как возможность. Происходит переворот, казалось бы, предначертанного, цикличного хода времен.

Но твердь иное предвещала; —

Тогда Россия в мрачный век В своей полнощи исчезала; — Да будет ПЕТР! — Бог свыше рек.

Новый век у Боброва «Петром гремит». Для сцены строительства Петербурга требуется космическая сцена. В бобровских одах, как отмечено Л. Пумпянским, формула «где — там» приобретает именно ту форму, в которой она была воспроизведена в «Медном всаднике».

И вдруг, где топь ложилась блатна, Гнездились гады лишь одни, Там возвышается приятна Равнина в нынешние дни.

«Таким образом рассветала полночь, ныне настает ее полдень», — пишет Бобров в предисловии к «Херсониде», как стала называться «Таврида», замыкая четырехтомник «Рассвета». Поэт счел ненужным удвоением, когда название полуострова и произведения совпадали, тем самым уже у истоков крымской темы наметив интерпретационную необходимость «отделить Х-текст от объективированного описания денотатау^^'. При этом более шумный и пенящийся на юге стих как бы вошел в гранитные петербургские берега.

Одним из источников творчества Боброва была литература английского просвещения, в частности ее жанр «описательных» поэм, о чем он сам говорит в начале «Херсониды», единственной русской «описательной» поэмы: «Дай Аддисона меру сил», «Дай Томпсона, жреца природы, —/ Дорический напев и строй!» В них же он ищет союзников по «безрифмию», по изъятию поэзии «из мрачной Готской сети», не отказываясь, впрочем, от непроизвольных рифм.

В то же время поэт подчеркивает уникальность своего замысла: «Доселе ни едина Муза / Не строила здесь звонкой арфы». Только поэзия придает красотам природы окончательный смысл и оправдание их существованию. Здесь долг поэтического увековечивания особенно благостен.

Быть может, — скрылись в давни веки

Иные не воспеты реки; —

Ключ нем их, — ключ их спит незримо;

А лоно тоще, — неключимо; —

Но по искусству Муз, конечно,

Уснувший ключ шумел бы вечно. —

«Таврида» Боброва не замыкается в рамках «чистой»
описательности. Как пишет Л. Зайонц, «возникает отчетливое
сопоставление двух типов пространств — динамического и
статического. Первое связано с изменяющейся пространственно-
временной структурой внешнего мира, второе — с миром
незыблемых духовных истин <...>». Именно путь «духовного
восхождения» становится организующим стержнем символического
пространства поэмы. «При этом функцию символического
пространства берет на себя не специально сконструированная
география (как, например, в литературных путешествиях барочного
типа), а реальный ландшафт. Если в барочном путешествии
условное пространство выступает в роли некой художественной
реальности, то в "Тавриде" реальное пространство Крымского
полуострова приобретает черты условной пространственной модели
<...> Движение по вертикали, а не по горизонтали должно отражать
изменение качества, "качественную смену форм", возможную
только при перемещении с уровня на уровень, а не горизонтального
перехода с места на место»^lxxv. Это наблюдение следует дополнить
концепцией универсальности пространственного созерцания,
отличающегося от чисто теоретического построения пространства, в
«Философии символических форм» Э.Кассирера.

«Функциональному пространству чистой математики миф противопоставляет структурное пространство; весь космос <...> построен в мифе как бы по определенной модели, являемой либо в увеличенных, либо в уменьшенных масштабах, но при этом всегда неизменный. Всякая связь в мифическом пространстве покоится, в конечном итоге, на этой изначальной идентичности; она восходит не к однородности действия, не к динамическому закону, а к

_к^ lxxvi

изначальной сущности»

Любуясь рассветом, поэт сожалеет о тех, кто, не подчиняясь велению природы, добровольно пребывает еще в плену сна и пропускает драгоценные мгновения. Когда солнце всходит, поэт замечает фигуры двух спутников, ведущих философический разговор о жизни и смерти. «Лазурна твердь — то пища взоров,/ А храм пророка — царство мысли», — поучает мудрец Шерифа своего ученика Мурзу. Но поэт направляется именно к лазурной тверди, к Шатер-горе, призывая в спутницы свою Музу (в римской мифологии Камену).

Л. Зайонц вскрывает плотную символическую насыщенность в описании старца Шерифа.

Кто там сидит на белом камне Подле младого человека,

На тисовый опершись посох, В печально вретище одеян, С главой открытой пред востоком, С брадой сединой убеленной? — Чалма зелена покрывает Морщинное чело его...

В установившихся к концу XVIII века стереотипах белый камень олицетворяет мудрость, кусок упавшего неба, противопоставляясь черному камню, символизирующему тайное (или дьявольское) знание. Тисовый посох — тис — это символ печали, забвения, покоя и смерти («загробное дерево»). «Вретище» — печальное платье. Восток — «свет истины». Зеленая чалма, как поясняет сам Бобров, принадлежность «шерифов», ведущих происхождение от поколения Магомета. Такое аллегорическое разложение также нуждается в более масштабном мифологическом контексте, установленном Э. Кассирером: «Расцвет мифического чувства пространства повсеместно исходит из противоположности дня и ночи, света и тьмы... Взрыв света из тьмы Кассирер, применяя гётевский термин, называет первофеноменом мифа. С этим первофеноменом и связано членение мифического пространства по акцентации сакрально-профанного. Восток и Запад, Север и Юг в этом смысле вовсе не различаются здесь на манер эмпирического восприятия; всем им присуще специфическое бытие и специфическая значимость, воспринимаемая не как абстрактно-идеальная связь, а как самостоятельное "образование" — это, по Кассиреру, доказывается уже тем, что они особым образом обожествлены. Акцентировно каждое пространственное определение; каждому присущ "характер": божественный или демонический, сакральный или профанный, дружественный или враждебный. Восток, будучи восходом света, есть также исток и начало всяческой жизни; Запад как закат света, овеваем ужасами смерти; феномен восходящего и заходящего солнца концентрирует мифические события»^lxxvii.

Ключом к поэме, или, как определил жанр сам автор, «лироэпическому песнетворению», могли бы стать такие словосочетания, как «поприще красот», «училище души», «священные ужасы природы». Поэзия для автора не сладостный напев, а именно поприще. В попытках охватить природу как единое и взаимосвязанное целое, соотнесенное с человеком и его внутренним миром предшественником Боброва был и немецкий философ-самоучка XVI—XVII вв. Я.Бёме, название труда которого «Аврора, или Утренняя заря в восхождении» не случайно

перекликается с бобровским «Рассветом полночи». «Природа трудится с высочайшим прилежанием над тем, чтобы возмочь произвести в силе своей небесные образы или формы, как это видно на людях, зверях, птицах и гадах, а равно как и на произрастаниях земли, и чтобы имело все художественнейший образ бытия, ибо природа рада была бы избавиться от тщеты, чтобы мочь порождать в своей силе небесные образы»^lx^xvⁱⁱi.

С данным посылом перекликается вывод К.Габлица в его «Физическом описании Таврической области, по ее местоположению и по всем трем царствам природы» (1785), в главе «О царстве растений»: «Они все соответствуют общей цели от природы им определенной: ибо иные служат к украшению поверхности земной, и к умножению приятности вида; другие назначены на разные человеческие потребности, и содержат в себе целительную силу и разные полезные качества; третии пригодны для пастьбы скота и на пищу другим животным, а некоторые имеют, так, как и в других местах неизвестную еще пользу, и служат к возбуждению любопытства в Ботаниках к исследованию их качеств»^lxxix.

По-своему пытался ранее выразить идею единства мира русский поэт-классицист XVII века Симеон Полоцкий. В стихотворении «Мир есть книга» он представляет Вселенную в виде связного поучительного сочинения, в котором бесконечное разнообразие мира сводится к конечному и обозримому числу знаков — алфавиту, где «письмена», буквы тождественны явлениям чувственного и духовного мира. И у С.Боброва Крымский полуостров оказывается некой всеобщей энциклопедией природы. Но в отличие от «мира-книги» Симеона Полоцкого сам этот образ естественно складывается из точного описания геологического строения Крыма.

Твои слои, листам подобно,

Как бы обрезаны рукою,

По направлению брегов

Все сложены, взгромождены

Пред пасмурным лицом Нептуна. —

Они, конечно, суть ничто,

Как книга с тайными словами,

Где испытатель естества

Очами может то прочесть,

Что служит к разрешенью тайны,

Как сей составлен шар земной.

Еще более явным, чем труд К.Габлица, из русских ученых описаний Крыма, источником «Тариды» Боброва является исследование П.Паллаca. Поэтизированные заимствования в процитированном выше отрывке из Палласа обнаружить несложно, несмотря на что поэма в целом производит впечатление непосредственности и естественности. Вот как потом описывал данную ситуацию М.Фуко: «"Воля Бога не в том, — говорил Парацельс, — чтобы сотворенное им для блага человека и данное ему пребывало сокрытым <...> И если даже он скрыл определенные вещи, то он все равно ничего не оставил без внешних видимых знаков с особыми отметинами — точно так же, как человек, закопавший клад, отмечает это место, чтобы его можно было найти". Значение подобий основывается на определении этих примет и на их расшифровке. Чтобы распознать природу растений, ни к чему останавливаться на их коре, нужно идти прямо к их признакам — "к тени и образу Бога, которого они носят в себе, или к тому внутреннему достоинству, которое дано им небом как естественное достояние, <...> к тому достоинству, <...> которое узнается скорее всего по примете". Система примет переворачивает отношение видимого к невидимому. Сходство было невидимой формой того, что в недрах мира делало вещи видимыми. Но для того, чтобы в свою очередь эта форма выявилась, необходима видимая фигура, извлекающая ее из глубокой незримости. Именно поэтому лицо мира покрыто геральдическими гербами, характерными чертами, знаками и тайными словами — "иероглифами", как говорил Тёрнер. Таким образом, пространство непосредственного сходства становится как бы огромной открытой книгой, испещренной рисунками, причем вся страница покрыта странными, перекрещивающимися, а иногда и повторяющимися фигурами, взывающими к истолкованию: "Не правда ли, что все травы, деревья и прочее, происходящее из недр земли, являются книгами и магическими знаками?" Огромное, спокойное зеркало, в глубине которого вещи отражаются, отсылая друг к другу свои образы, на самом деле шелестит словами. Немые отражения удвоены словами, указывающими на них. И благодаря последней форме подобия, охватывающей все другие формы и замыкающей их в неповторимый круг, мир может сравниться с говорящим человеком; "как тайные движения его понимания проявляются в голосе, так и травы как будто говорят любознательному врачу своими приметами, открывая ему <...> их внутренние качества, спрятанные под покровом молчания природы"»^lxxx. И в дальнейшем взятое из рук Боброва Пушкиным таврическое зеркало стало одним из средств преломления Природы в Историю.

Как было отмечено выше, «Таврида» С.Боброва имеет отношение и к жанру масонского «литературного» путешествия, основоположником которого в русской литературе был Н.М.Карамзин, будучи противником «шишковизма» к которому примыкал С.Бобров, по языковой линии. Согласно тогдашней масонской идеологии, к которой в той или иной степени были причастны представители и этого направления, «внешнее» путешествие искателя мудрости — лишь разновидность его «внутреннего» странствия. «Иное дело путешествовать политику, купцу, военному человеку и художнику: иное дело — испытатель естества человеческого и нравоучитель; сии последние не имеют нужды выезжать из своего отечества; все, что они ищут, найдут в самих себе и в своих соотчичах»^lxxxi. «Испытания» Боброва носят более всеобъемлющий и диалектический характер. «Естество» здесь равнозначно материи как таковой во всем ее многообразии.

Поэт приглашает читателя совершить вместе с ним восхождение на гору Чатырдаг — но и на всеобъемлющую литературную вершину. С вершины «во образе Амфитеатра» открывается весь полуостров — и все языковое разнообразие, «задействованное» поэтической системой Боброва. Чатырдаг — своеобразный режиссерский пульт для сведения воедино полифоничных сюжетных линий: природоописательной, исторической, мифологической, философской, лирической и филологической. Отсюда начинается полное «поэтическое исчисление» крымской природы, хотя и звучит сомнение в выполнимости этого намерения:

Но можно ль тьмы цветов исчислить, Какие здесь блестят в очах, И быв унизаны жемчугом, Подъемлют бодрое чело, Пьют слезы матери Мемнона.

Мать героя троянского эпоса Мемнона, павшего в схватке с Ахиллесом, — Аврора (Эос), богиня утренней зари, которая постоянно оплакивает по утрам своего сына. Так что «научное» сомнение разрешается в поэтичном образе утренней росы.

Описывая обитающих в Крыму зверей и птиц, Бобров не забывает отметить их редкие виды.

А здесь журавль черноголовый. Прекрасный видом, цветущий в перьях, Живет в высоких он гopax, Как велегласно восклицает...

Эта зоологическая справка органично вплетается в ткань поэтического повествования.

Стремление к полноте «поэтического исчисления» — следствие не только восторга перед экзотичной природой, но и вполне осознанного стремления обновить русскую поэзию неограниченным расширением ее лексики на основе «точного национального вкуса». Можно составить целые перечни названий деревьев, цветов и плодов, зверей, рыб и птиц, горных пород и лишайников, которыми населена «Таврида». В отличие от «Вертограда многоцветного» Симеона Полоцкого все они вполне реальны. Среди них немало таких, что можно найти лишь в научных трудах и специальных словарях. Словом,

Острейши взоры ботаниста Должны в счисленьи утомиться, В разборе видов их и красок, В различьи запаха и вкуса.

Но «поэтическое исчисление» не утомляет. Многокрасочная природа пробуждает стремление конденсировать развернутую мысль в одном слове. Чтобы придать повествованию живость, Бобров создает сложные эпитеты, подробный перечень которых составлен в виде увлекательного каталога З.М.Петровой^lxxxⁱⁱ. Отметим некоторые: твердо-коренной дуб, пламенно-струйное солнце, златоструйный цвет облаков, железноцветный жук, далеко-донный кладезь, бурелюбивый Эвксин и, конечно, нощелюбивая сова. Эти эпитеты придают поэме эмоциональное звучание и определяют ее романтический образный строй. Бобров создает при этом немало эпитетов, соединяющих разнородные понятия: зубчато-бледные листы, светло-звучные камыши, — как бы атомы и молекулы художественного воссоздания Тавриды. Порою природа побуждает соединять несоединимое. Где еще, к примеру, мог бы родиться эпитет «тихо-шумный»?

Но при Бельбеке тихошумном, Что меж холмами извивался, Еще пред изумленным взором Долина длинна и прекрасна Открылася навстречу мне.

Когда поэт не мог подыскать в родном языке точного и красочного слова, необходимого для «стопостремленья», он сам по русским и античным моделям создавал новые слова. Стилистика для

него — проблема государственная. По его мнению, при описании Крыма «обыкновенные, слабые и ветхие имена, кажется, не придали бы слову той силы и крепости, какую свежие, смелые и как бы с патриотическим старанием изобретенные имена». Он сравнивал себя в этом вопросе с Горацием, который «без столь необходимой, столь и железной отваги, с каковою он созидал новые определенные названия вещам, всегда бы на парнасском своем отличительном пути находил отчаянную бледность в своем языке»^lxxxⁱⁱⁱ.

Основания русской научной терминологии заложил Ломоносов, обосновавший в своей «Риторике», почему чужестранные научные слова и термины надо переводить на русский язык и оставлять непереведенными слова лишь в случае невозможности подыскать вполне равнозначное русское слово или когда иностранное слово получило всеобщее распространение, в этом случае придавая иностранному слову форму, наиболее сродную русскому языку. Многие из научных выражений составлены соответственно этим правилам самим Ломоносовым. Некоторые из них — например, «земная ось» — Бобров широко использовал в своем творчестве. Среди им самим изобретенных для Крыма слов: извиванье, ушлец, островляне, подземность, навислость; бессонливый, журчливый, шепотливый, рассыпчивый, отзывистый, сгибистый; исполинствовать, юнеть, слезить, оземлениться, крылатеть, окаменить, огромлять, трелить. Некоторые иностранные слова он заменяет собственными кальками: субстанцию на самобытность, горизонт на глазоем и кругозор. В то же время в своем «патриотическом старании» он не впадает в крайности «шишковизма» и не отказывается от прочно усвоенных русским языком иноязычных слов: перспектива, эллиптический, призма. Пушкина заинтересовала такая модель составления сложных прилагательных, и он бобровское волнолюбивый преобразовал в вольнолюбивый (13, 32).

Еще современники обратили внимание на своеобразную звукопись Боброва. В ряде случаев игра ассонансами и аллитерациями также приобретает познавательный характер, для чего широко используется колоритная крымская топонимика.

Здесь зрю я Зую, Бештерек, Индал, Булганак и Бузук, Что прыгают с крутого камня Пенистой шумной стопой.

Можно было бы поставить в конце четверостишия слово «стрyeй», что тогда еще не было бы штампом. Но «стопой» — и по

нашим временам перекликающаяся разными смыслами находка. При этом можно отметить точность и достоверность в написании всех топонимов Бобровым, которые впоследствии в той или иной степени видоизменились, приобрели разного рода наслоения.

В поэме изображен один летний крымский день, день чрезвычайно насыщенный. Но поэт представляет и другие сезоны, думает об осени, когда природа

Весы на равных чашах взвесит, В одной снопы, в другой туман.

Заметно отличие от «туманности» сентименталистов. Масштабность художественного мышления С.Боброва не позволяет ограничиться идиллическим любованием экзотичной природой, что имеет место у литераторов, побывавших тут вслед за ним (В.Измайлов, П.Сумароков), увидеть здесь, подобно К.Батюшкову, а потом и А.Пушкину, лишь райскую страну для влюбленных и поэтов. Бобров видел перед Крымом более широкую перспективу.

Художник, — рудослов, — певец, Мудрец, списатель, — фармацевтик, — Друид, — пустынник и любовник, — Пастух, — философ, — самодержец, — Несчастный и счастливый смертный, — Все здесь найдут изящну область.

По-своему трогательно у Боброва обращение к любимой, которую он уговаривает присоединиться к нему, проявив тем самым, наряду с любомудрием, и определенное бесстрашие:

Ах! — ты весьма робка! — к чему? Страшишься скорпионов неких? Страшишься ль аспидов ты многих? Не бойся, милая! — они На неприступных высотах Живут в расселинах глубоких; Глава их гибка, полосата, С остро-чешуйчатою кожей. Весьма, весьма не часто здесь Выглядывают из норы.

Зато в благодарность поэт обещает если и не всю Вселенную, то все ее крымское воплощение.

Ты здесь конечно бы нашла К своим услугам всю природу: Здесь для тебя бы извлеченны Из тайных жил хребтов металлы Растопленные клокотали, Преображаясь в перстни, в кольца, Здесь для тебя в слоях кремнистых Прозрачны капали кристаллы, Готовя пышный блеск челу.

Своим разнообразием крымская природа как бы подтверждает философию истории С.Боброва, усваиваемую затем А.Пушкиным. И здесь сталкиваются две основных идейных линии. С одной стороны, это характерное для Просвещения представление о всеобщей целесообразности в мире. Разделяя далеко не все постулаты философии Просвещения, Бобров все же ищет гармонию в природе, как до него искали ее здесь К. Габлиц и П. Паллас.

Хотя подземные перуны Изрыли глыбами его; Но чрез сие природа в нем Для зодчего соорудила Такое редко вещество, Каким гордится в зданьях Рим; Но тамо! — где Ламбатски горы В уединении стоят, Природа разбудя Вулканы, Стремнистые сковала гробы, Где руды неизвестны спят; А подле Урсовских хребтов Содейством той же перемены Чистейший воспитала Кварц.

С другой стороны, «гробы» только скованы. И здесь, в полуденном крае, «Сто сажень только разделяют/ Полночный мрак с полдневным светом». И тут «чада нощи» навевают мысли о неизбежности смерти. И поэт, в соответствии со своими принципами трагического гуманизма, ищет приметы возрождения через смерть в судьбе шелкопряда, который

<...> испуская нежный щелк,

Между трудами умирает;

Нет; он лишь токмо засыпает,

И шелковый расторгши гроб,

На юных крыльях воскресает, Там, — там уже я зрю, его Секуща тонку жидкость света. Он есть блестящий тот источник, Отколь сокровища идут, Для мудрого щиты от громов, Для нимф уборов цветны горы.

Картины Тавриды, независимо от масштаба, создаются Бобровым с помощью предельных полюсов бытия, как, например, при описании Чертовой лестницы, соединяющей южный берег Крыма и Байдарскую долину.

Два рая, страшно разделенны

Ужасным неким адским мостом.

Ты зришь ли, как сей мост туда

Идет отлогостью уступной,

И как нисходит он сюда

Отвесною крутой стеной?

Спускался ль ты когда с отвагой

По оной лествице ужасной,

Что по утесной сей стене

Как бы из облак вьется к низу?

Не чувствовал ли ты закруги,

Когда по омрачным ступеням

Пробитым в каменном ребре

Переставлял ты робко ногу?

Ты не обвык; — почто ж идти?

Здесь горный, осторожный конь,

Привычный (выделено мной. — А.Л.) к облачным

путям,

Твой вождь, и друг, и колесница.

В дополнение к восхождению на Чатырдаг, здесь речь о подъеме по Чертовой лестнице (Шайтан-мердвену), связывающей через горную гряду Ялтинскую и Байдарскую долины. С.Бобров тем самым стал не только родоначальник Крымского текста в целом, но и своеобразной поэтической «мердвенианы», которой в той или иной степени отдали дань А.Грибоедов, В.Жуковский, В.Брюсов. А.Пушкин был здесь вторым после С.Боброва: «По горной лестнице взобрались мы пешком, держа за хвост татарских лошадей наших. Это забавляло меня чрезвычайно и казалось каким-то таинственным, восточным обрядом» («Отрывок из письма к Д.»). Оседланный же

Бобровым «привычный конь» мелькнет потом в воспоминаниях Пушкина о другом пейзаже, куда поэт заодно переселяет и «бездну».

Когда луны сияет лик двурогой И луч ее во мраке серебрит Немой залив утеса [склон] отлогой И берега, где темный лес шумит, И с седоком приморскою дорогой Привычный конь над бездною бежит... И в темноте, как призрак [безо<бразный>], Стоит вельблюд, [вкушая] отдых праздный...

(2, 669)

«Тень Боброва» самого привычно мелькает в образе «призрака безобразного». Что касается эстетической «бездны», разделяющей Боброва и Пушкина, об этом хорошо сказал Ж. Руссе: «Можно с полным основанием говорить о пропасти, которая разделяет, с одной стороны, романтизм, всецело устремленный к выявлению и обнажению тайных корней индивидуального "я" — и, с другой стороны, барокко, итог которого — непомерное "разбухание" человека, смещение центра тяжести вовне, в направление многочисленных масок, которые создают себе "я"»^lxxxiv. Тем не менее сошлемся и на С.А.Фомичева, склонного все стихотворение «Кто видел край...», описывающее один крымский день с утра до ночи и весь полуостров — от «могилы Митридата» до скал Аюдага и Бахчисарая, — рассматривать как концентрированное «повторение» сюжета бобровской «Тавриды»^lxxxv.

Видит Бобров и те проблемы местности, которые современным языком можно охарактеризовать как экономические и экологические. Полуостров знает ядовитые испарения болот Сиваша, и «раскаленну медну твердь», и «степь обширную железну», где «пылки стрелы Аполлона/ Приносят пламенную смерть». Поэт требует «простоте помочь природы /Богатой силою искусств», призывает «садоводителей» изгнать из «злачного гражданства <...> вредных, хищных, странных членов». Многообразный и красочный реестр природы должен ожить для человека. Только воспевание — это лишь первая ступень.

Неутомимая прилежность! Ты здесь еще не воцарилась, И томности не пробудила; Еще с довольным напряженьем

Meханика не двигла сил, Чтоб земледелье увеличить, Чтоб здешни горы ископать; Ах! — Не ужель вотще в сердцах Глубоких каменистых гор Тучнеет мыльная земля...

Уже ли Яшмовы породы Таятся бесполезно в темных Пределах южного хребта!

Новый круг исторических сомнений переходит в метафизические. Одному из персонажей, местному пастуху, все, на что ни обратит он свой взор, кажется «единой темною гробницей», так сказать местной, крымской «нощью». Главный герой повествования, мудрец Шериф («Гений Таврии») соглашается «рассечь <...> туман сумненья» и заводит речь об исторических испытаниях полуострова, начиная с мифологических времен. Затем рассказывает философскую притчу о неком «отчаянном пустыннике», который возжаждал быть «пылинкой», «ничем», добиваясь как бы крайней степени «скромности».

Что здесь меня остановляет? Ужель? — ужель мечты виются? Уже ли призраки восстали? Кто ты, — ужасно бытие? Мечта ли ты? — иль божество?

«Ужель»-сомнение, конечно, не знаменитое ужо-угроза. Поэтому восстание духа Петра I против самоуничтожения «бессмертной самобытности» и «небопарной сущности» носит не гибельный, а воспитательный характер.

Молчи! — учись! — терпи! — покорствуй, — И жди удара! — но не так... Не состоит в твоей он воле.

И все же один из бобровских истоков «Медного всадника», вполне вероятно, имеет и таврическое происхождение. Может быть, он таится в дрожании меди последнего смертного часа, о неизбежности которого поэт не забывает даже на заключительных страницах своей «поэмы полдня»?

Когда приходит кто из них

В сию гостинницу почить,

И посох у дверей бросает.

Ах! — что тогда мы ощущаем? —

При бое той дрожащей меди,

Которая на башне стонет

И смертный звон свой протягает,

Мы тотчас слышим: Помни смерть! —

Какое строго поученье!

Известные строки Пушкина во многом являются ответом на эти и подобные строки Боброва: «И пусть у гробового входа/ Младая будет жизнь играть».

Впрочем, обратимся пока к новому возвращению Боброва к «ужасам природы». Сцена грозы становится кульминацией темы «строгого поученья», переходящего вновь в тему «исчисления» и исследования. Космический ужас у Боброва выражен более впечатляюще, чем исторический (хотя «отчаянный пустынник» вскоре после строгого урока все же погиб под ударами «срацинских» «медных всадников»).

Безбожник! Изувер! Куда? Под каковые темны своды Теперь укрыться татьски чаешь? Ты скрыт, но мрачна мысль твоя Видна и в ночь пред ликом неба.

Постой, несчастный своенравец! Се освещает молний луч! Зри суетный чертеж ты свой! И коль твоя душа бессудна, То научись бледнеть заране! Се судия! — Вострепещи!

Где новый Кромвель? Где Спиноза? Где новый Бель? — о как ты бледен? — В тебе трясется кажда кость!

Смотри еще! — к чему бледнеешь От бледной молнии низшедшей. Или внутри тебя иный Шипит перун, — разяща совесть!

Несмотря на то, что «удар» не всегда «прицелен на чело злодея», совершенно неожиданно картина бури и самобичевания

оборачивается грандиозным физическим опытом. Лирический герой и в самую скорбную минуту как бы инстинктивно продолжает оставаться исследователем. Даже когда ключ надежды

<...> иссяк в струе своей; — Он пар его лишь созерцает, И пар надежды лишь вкушает.

В использовании образа пара Бобров является и своеобразным поэтическим Уаттом, и метафизическим предшественником Гегеля. «<...> Мышление имеет своим результатом только мысли, оно испаряет форму реальности, превращая ее в форму чистого понятия, и, даже схватывая и познавая действительные вещи в их существенной особенности и в их действительном внешнем бытии, оно это особенное возводит во всеобщую стихию идей, где мышление только и пребывает у себя самого <...> Мышление — это только примирение истинного с реальностью в мышлении; но поэтическое творчество и созидание есть примирение в форме самого реального явления, хотя и представляемой только духовно» lxxx^vi. Позже М.Гершензон, сопоставляя творчество К.Батюшкова и А.Пушкина, обращается к символам античной мифологии, к тем, «что представляли чувство как жидкость, и тем, что изображают душу или отдельные состояния как газообразные»^lxxxvii. Истоки развиваемой Г.Башляром гносеологии посредством земных стихий можно найти и непосредственно у Пушкина, в письме к Н. Языкову (от 14.04.1836): «Ваши стихи — вода живая, наши — вода мертвая».

Бобров призывает «возлюблену Камену» и в бурю не страшиться «важного гласа», не терять прежнюю наблюдательность. Такого «научного доверия» к Музе, пожалуй, не проявлял ни один русский поэт:

3ри! — как там дикий пар сизеет, И стелется между горами! 3ри! — там еще ужасна мгла Над той синеющей дубравой Растет, — густеет, выспрь идет.

Одной Музы становится недостаточно, и Бобров призывает в собеседники «остроумного Ломоносова, списателя таинств естества», с которым интересно вести речь о молниях, доказывающих наглядно, что скорость света быстрее скорости звука:

Смотри! — сверкнул эфирный луч; Смотри! — как сребен вихрь крутится Змееобразною чертой! С какою чудной быстротой Стремится в жидку часть из сжатой? Шипит, — трещит, — и твердь сечет; А глас далек, приходит поздно.

Когда гроза оканчивается, темой беседы Боброва с Ломоносовым становится радуга:

Сии растопленные тучи Влачась против лица светила Тебе в дождях явили призму, И в поясе желто-зеленом Те показали нити света, Которых седмиричны роды Ты столько тщился развязать.

Бобров имеет в виду «Слово о происхождении света, новую теорию о цветах представляющее, в публичном заседании императорской Академии наук июля 1 дня 1756 года говоренное Михаилом Ломоносовым», в котором утверждается, что существует не семь основных цветов, а три.

День идет к закату. На смену небесной Механике приходит небесная Химия, растворяющая такие краски, которые пока что не созданы «для хитрой кисти живописца». Их «сияние непостижимо», как и «безмолвные звуки звезд». Но Бобров всегда умеет попасть как бы внутрь тайны, отовсюду извлечь «нити света». К Боброву вполне можно отнести слова Г. Башляра об Эдгаре По: «Итак, поэзия и грезы <...> в состоянии предоставить нам образы для описания важнейшего элемента поэтической Химии, которая верит в возможность изучения образов путем определения атомного веса обращенной внутрь грезы, глубинной материи, соответствующей каждому образу»^lxxxviii.

Никаких реальных «пышных убранств» все крымские и некрымские произведения С.Боброва не принесли ни ему самому, ни его семье. В 1810 году он умер от нищеты и алкоголизма, который он, впрочем, тоже успел «олитературить», придумав себе быстро подхваченное пародистами прозвище «Бибрис» (пьяница), превратить (тоже, кстати, вслед за М.Ломоносовым) в своеобразную позу петербургского и - шире - русского демократического

литератора^lxxxix. Творческая же его драма заключалась в том, что, приветствуя дело Петра I исторически, историко-культурно он вступил с ним в противоречие. Ведь дело это нашло свое проявление и в крутой чистке литературного языка путем изживания литературной «экстенсивности», искоренения пышной этнологической красочности, придания стилю системы четкого оформления словесного смысла, т.е. дальнейшей «петербургизации» (победа «карамзинистов» над «щищковистами» - это победа идеологически петербургского текста над идеологически московским)..

В целом творчество Боброва знаменует собой параллельное пушкинскому направление русской поэзии, которое, через любомудров, высшее воплощение нашло в философской лирике Ф.И.Тютчева.

Смотри, как листьем молодым... Смотри, как на речном просторе... Смотри, как запад разгорелся...

Как тут не вспомнить многократное бобровское «зри!» «Зри» — не только «в корень», но и на подробности внешней оболочки действительности, которая «не слепок, не бездушный лик». Это лирическая реакция мысли, а не чувства, направленная на сознательную ориентацию в окружающем мире. Иная позиция, к примеру, у Б.Л.Пастернака: «Не знаю, решена ль загадка зги загробной./ Но жизнь как тишина осенняя, подробна». Постигая подробности, Бобров перед «згою» никогда не зажмуривался в страхе, наоборот, там как раз его главная стихия.

Императивность такого «смотри» («зри!») находится в явной оппозиции к пушкинской экзистенциальной эпичности:

Я видел смерть...

Я видел Азии бесплодные пределы...

Я видел древнего Салгира берега...

И все же как бы отвечая на призыв именно С.Боброва «вести бразды нив углубленны в цветущей тишине минут», «новый классицист», «петербуржец и крымец» О.Мандельштам объявляет: «Время вспахано плугом». Говоря в заметках о Ч.Дарвине о принципе «естественно-научной вахты»^xc, он и сам пытался слушать «ось земную». Тема Ученичества — и у природы, и у XVIII века — развивается им в «Грифельной оде». А у М.Волошина, прошедшего «сквозь латинскую дисциплину формы», Крымский полуостров

вновь предстал в виде геологически сконцентрированного стиля, пейзажам которого «великий пафос лирики завещан». Завещан прежде всего С.Бобровым, ведь в его лице крымская тема явилась в русскую поэзию сразу же в своем масштабнейшем выражении, и не только литературном, но и метафизическом. Взаимодействие же пушкинского творчества с наследием Боброва носило более сложный и опосредованный характер, о чем еще предстоит речь.

Д.Л.Андреев писал в «Розе мира», что «Пушкин впервые поставил во весь рост специфически русский, а в грядущем — мировой вопрос о художнике как о вестнике высшей реальности и об идеальном образе пророка как о конечном долженствовании вестника»^xci. Очевидно, что первым таким крымским вестником был С.Бобров, не только «перво-поэт» Крымского текста, но и основоположник своего рода «крымской метафизики». Отметим не случайное философское совпадение: его поэма «Таврида» вышла в один год с «Философие природы» Шеллинга (1798), а его поэтическая философия природы - составная часть того, что Л.Зайонц называет, применительно к тогдашнему интеллектуальному климату вокруг Московского университета, «"шелленгианством" до Шеллинга»^xcii.

Предлагаемое здесь к осмыслению понятие «крымская метафизика» не означает узко региональную ограниченность как предмета, так и метода исследования, на фоне прорделанного М. Фуко выявления «локальных дискурсов», усилий «местного знания», «знания меньшинства», не участвовавшего в подавлении других и противостоящего официальным проявлениям официальной истины. Это перекликается также с поиском немецким философом К. Хюбнером «альтернативных онтологий», в один прекрасный момент «настигающих» нас^xciii.

М. Фуко воодушевлялся пафосом классических философов, стремящихся построить всеобщее «исчисление». С тем, чтобы на основе последнего можно было бы развернуть ряд комбинаций, сложенных в «картину» сознания, исходящую из определенного числа составляющих элементов. Он также стремился определить «правила построения» особых «языковых полей», которые в определенный исторический период приобретают способность формирующей функции, участвуют в составлении конкретных речевых практик. Наиболее адекватный данному пафос «исчисления» автор усматривает не в какой-либо философской отечественной системе, а именно в творчестве С.Боброва. Знаменательны буквальные совпадения выражений с вышеприведенными из поэмы «Таврида». «Но можно ль тьмы

цветов исчислить», — риторически вопрошал Поэтический Колумб Крыма, буквально занимаясь поэтическим исчислением природы полуострова во всех трех ее царствах, с горделивой скромностью подводя итоги этого исчисления:

Я пробежал,— хотя небрежно,— Под Херсониским небом поле Явлений, не воспетых Россом...

Содержание слова «поле» с сопутствующим эпистемиологическим стремлением «открыть всю сродность чрез перо», перекликаясь с «языковым полем» М. Фуко, приближается по смыслу к ключевому для науки XX века понятию поля.

О сколь тиха заря дней юных! — В сем утреннем сумраке зрим Предметы токмо в половину, — Но нужная внутри Дражимость Уже приемлет царство в сердце...

Слово «Дражимость» (замененное при втором издании поэмы под названием «Херсонида» в 1804 году на более плоскую, отвечающую утверждающемуся духу науки ХVIII века «раздражимость») наглядно свидетельствует о потенциальной возможности рождения уже тогда и метафизики, и эстетики «русского поля», альтернативных классическому философскому исчислению и письму, единому и универсальному, которое, по словам Р.Барта, «забыло о трепетной энергии отдельных слов ради их линейной упорядоченности, когда даже самый мельчайший элемент оказался продуктом отбора, т. е. решительного устранения всех потенциальных возможностей языка». Далее Р. Барт делает глобальный семиотический вывод: «Политическая авторитарность, догматическая власть Разума и единство классического языка — вот

»-»»-» »-» xciv

три различных проявления одной и той же исторической силы»

Историческая литературно-языковая победа «карамзинистов» над «шишковистами» в начале XIX века явилась следствием победы Петра I и цивилизации петровского Петербурга над культурой Москвы ХVIII веке. Возлагая «к подножию монумента Петра Великого» свои «государственные» стихи, талантливый поэт оказался литературно преследуем этим монументом, хотя в роли Всадника сказался уже носитель нового экономного стиля Пушкин, согласившийся у Боброва лишь «что-нибудь украсть» (13, 80). Но в отличие от Евгения из «Медного всадника» Бобров не убегал от

«тяжело-звонкого» скаканья, а только зажмурился, позволяя проникнуть этому скаканью вовнутрь, «за-был-ся».

Р.Декарт, признанный основоположник европейского классического рационализма, использует в «Метафизических размышлениях» в качестве исходной метафоры-жеста мотив

XCV

зажмуривания глазxcv , развивая тем самым исконное аристотелевское понимание термина «мета-физика» как «после-физики». И это перекликается с «ослеплением» С. Бобровым главного героя своей последней, самой грандиозной мистической поэмы «Древняя ночь Вселенной, или Странствующий слепец» Нешама, олицетворяющего определенную, подразумевающую заблуждения, степень проявления человеческой души. В начале этого произведения поэт делает экзистенциальный выбор, прощаясь с «часами очарований», испытанных им «на высоте Киммерских гор». Его вниманием завладела теперь «механика в высоком смысле». Это перекликается с «киммерийскими ночами умозрений», о которых писал Гёте. «Метафизика,— констатирует М.Хайдеггер,— влекла и влечет нас назад, в темноту человеческого существа»^xcvi.

С. Бобров не только Колумб Крыма в российской поэзии, но также Колумб Ночи и Колумб Смерти как единых составляющих его метафизики и его художественной диалектики, что наглядно проявляется в его цитированном выше стихотворении «Полнощь». Удобренное черно-белой масонской идеологией, художественно засеваемое, если воспользоваться выражением самого Боброва, имеющего здесь характер самоопределения, «Гением Таврии» «русское поле» достаточно глубоко может быть вспахано лишь с помощью философского лемеха «сумрачного германского гения» Гегеля. В «Йенской реальной философии» он пишет о «Ночи-хранительнице»: «Этот образ принадлежит духу, его простой самости; но у простого нет различия, так и здесь: он (образ) есть в нем как неразличенном. Дух владеет им, он господин над ним. Образ хранится в его сокровищнице, в его ночи. Он (образ) не осознан, то есть не извлечен и не поставлен перед представлением как предмет. Человек есть эта ночь, это пустое ничто, которое содержит все в своей простоте, богатство бесконечно многих представлений, образов, из которых ни один не приходит ему на ум, или же которые не представляются ему налично. Это — ночь, внутреннее природы, здесь существующее— чистая самость»^xcvii. «Острый гальский смысл» М.Бланшо довершает вспашку: «Литература не запредельна миру, но и не совпадает с ним; вещи в ней присутствуют еще до возникновения мира и остаются в наличии уже после его исчезновения; в ней они упорно сохраняются, когда все уже изгладилось, и возникают, дико-неприрученные, когда вокруг

ничего нет. Поэтому она не тождественна сознанию, просветляющему и разрешающему; литература — это мое сознание без меня, лучистая пассивность минерального вещества, ясная мысль из глубины оцепенелости. Это не ночная тьма, но одержимость тьмою; не тьма, но самосознание тьмы, бдительно подстерегающей сама себя и потому постепенно рассеивающейся. Это не дневной свет, но то, чем он сам в себе пренебрег, чтобы стать чистым сиянием. Это также и не смерть, ибо здесь являет себя существование вне бытия, то, что существует, скрываясь под самим существующим, утвердительно-непреклонно, без начала и конца; это смерть как невозможность умереть». Следующие далее рассуждения Бланшо как бы раскрывают экзистенциальную основу концепции системы «Рассвета полночи», общего названия собрания сочинений Боброва, составной частью которого стала превратившаяся в «Херсониду» «Таврида»: «Отрицая свет, литература восстанавливает его вновь в форме фатума; утверждая тьму, она обнаруживает, что во тьме не может быть темно <...> Когда же мы задумываемся, что такое свет, и пытаемся его устранить, пытаясь дознаться, что ему предшествует и что под ним кроется,— тогда оказывается, что он уже тут как тут, что свету предшествует опять-таки свет, только не как способность творения, а как неспособность исчезновения, как сумрачная необходимость, а не как просветляющая свобода»^xcviii.

«Назначение этого присутствия, этого дыхания ничто— в поддержании чувства свободы, — комментирует Бланшо А.В.Демичев. — Философия, поэзия, литература, будучи порождением ничто и сами суть ничто, одновременно манифестируют радикальный порыв к свободе — свободе от всего... Дар смерти и, следовательно, свободы заключен в слове. Слово становится носителем бытия ничто. "Достаточно только вслушаться в слово: в нем слышится борьба и труд небытия, которое беспрестанно докапывается до выхода наружу..." <...> Язык (литературы, философии) ведет нас к смерти, мы говорим, "опираясь на могильный камень", мы пишем себе эпитафии, смерть обретает черты реальности, мы хотим остаться довольными ею. Но в языке мы не можем умереть, т.е. реально уничтожить бытие, а следовательно, утратить смерть». Труд такого относительного, «мечтающего смерть», придающего бытию смысл небытия очень ощутим в языке Боброва. Эта поэзия — тот случай «событийности», через которую можно было бы ввести «проблему смерти» как такого факта сознания, который своими неуловимыми для менталитета свойствами оттеняет для нас вообще "структуру сознания" <...>»^xcix.

Данному направлению становления «речи и смысла» соответствует онтологически безысходная мольба Ф. Тютчева: «Дай вкусить уничтоженья...». Следует отметить, что феноменологически, но в смысле не «понятия», но «речи», более впечатляет «мечтаю смерть» Боброва (равно как и препирательства одного из персонажей его «Тавриды», который «ничтожа сам себя безумно...»). Впрочем, отметим, что и в выражении подобных «последних» вещей возможен и иной, так сказать, дискурс, выраженный Пушкиным, умевшим «просто» видеть, когда другие «мечтали» или призывали «уничтоженья».

Я видел смерть; она в молчанье села У мирного порогу моего; Я видел гроб; открылась дверь его; Душа, померкнув, охладела...

«Декартовский принцип философской работы <...> заключается в том, чтобы постепенно, "ставя в скобки" все недостоверное, эффективное, смутное, выйти к чистым идеям, понятиям трансцендентального свойства, — пишет современный философ-"исчислитель" (в бобровском понимании) В.А.Подорога. — Язык в этом движении "сомневающейся" мысли должен постепенно смолкнуть: живая речь должна перейти понятийный порядок, слово обернуться знаком или числом. И это движение останавливается лишь тогда, когда мыслительный опыт предстает в качестве системы взаимообратимых, однозначно измеряемых единиц. Вся языковая работе остается "позади", на уровне смутных реакций тела, чувственности, там, где произносимое слово еще глубоко пронизано животностью, еще не прояснено естественным светом разума: безумие, сон, ошибка и т. д. Субъект вводится как "мыслящая вещь", как своего рода гносеологический робот. Достигнутая субъектом точка "божественного наблюдения" освобождает его от обязанностей пребывания внутри наблюдаемого мира, ему запрещено быть его живой частью: субъективность элиминируется, исчезает в дискурсе, опыте мышления, становится невозможным указание: здесь было "я", здесь был "язык", здесь был "сон", здесь было «безумие».^c Ф.Тютчев, равно как и, к примеру, Б.Пастернак, — не «роботы»; но поэтические картезианцы трехмерно-языкового пространства.

У С.Боброва исчисление тишины во всех ее подробностях находилось в органической и диалектической взаимосвязи со стихией грохочущей «зги»: «Полки несчетных теней светлых/ Парили в тайне над костями». «Хромающий» стиль Боброва

напоминает и «танцующий» стиль Ницше, который тоже создавал не столько тексты, сколько разнообразные процедуры их прочтения, у которого «метафорическая работа— действие первоначальной интерпретирующей силы — совпадает с вибрациями и потоками универсальной телесной ткани, независимой в своем росте и распаде от каких-либо субъективных установок познающего». У Боброва, как и у Хайдеггера, «весь ход труда остается погруженным в событие ландшафта»^ci (Тавриды ли, ландшафта как материального, территориального выражения категории «Рассвета», или ландшафта идейной истории ослепленного человечества в «Древней ночи»).

«Цитата есть цикада»,— писал О.Мандельштам в «Разговоре о Данте»^cii. Данное высказывание приводится здесь отнюдь не для оправдания обилия предыдущих и последующих цитат, а для снятия с нее для определения поэмы Боброва «Таврида» феноменологической кальки с использованием, через посредничество А.Ф.Лосева и К. Свастьяна, терминологии Гуссерля: «Поэма — это ноэма» или, если конкретнее, «Эта поэма — ноэма». Ноэма в феноменологическом познании есть сам предмет данного познания, взятый не экзистенциально, а эссенциально. Ноэма, как пишет в «Философии имени» А. Лосев, «арена для взаимоопределения предметной сущности и чего-то иного, переводящего предметную сущность как таковую в сферу слова. Ноэма есть свет смысла («Рассвет...» —А. Л.), освещающий, то есть осмысливающий, звуки и от значения звуков как таковых совершенно отличный <...> Ноэма конструируется при взаимоопределении предметной сущности и иного <...> Предметная сущность и есть подлинное осмысливание всей стихии слова»^ciii.

«Таврида» Боброва — всеобщий учебник Тавриды (не только истории, литературы, мифологии, религий, философии, но и геологии, ботаники, зоологии, географии, топонимики и т. д.). В то же время это основа для региональной онтологии Тавриды как блуждающего периодически меняющего знак заряда полюса «русского поля». Как пишет К. Свасьян о сущности феноменологической реформы наук, «каждой опытной науке должна соответствовать предваряющая ее эйдическая (от греч. эйдос — образ, идея, что некогда было синонимом. — А. Л.) наука, предметом исследования которой является выяснение региональных априорных понятий, лежащих в основании соответствующей эмпирической дисциплины»^civ. Литературоведческая «за-ытость» Боброва — онтологическая основа для современного феноменологического, интертекстуального прочтения его наследия.

ГЛАВА 2

«МАЛЕНЬКАЯ ТАВРИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ»: ПОДСТУПЫ К.Н.БАТЮШКОВА К РОМАНТИЧЕСКОЙ ТАВРИДЕ

«Самое замечательное и в известной мере действительно
парадоксальное в пространстве созерцания то, что оно является про
странтсвом в сознании, в то время, как само сознание со
всеми содержаниями непространстве нно, - начинает
В.Н.Топоров свою статью «Об индивидуальных образах
пространства ("Феномен" Батенкова)» с цитаты из Н.Гартмана. -
Представления - не суть в пространстве, но в представлениях есть
пространство: то, что в них представляется, представляется как
пространственная протяженность. Представляемая

пространственность и есть пространство созерцания. Это - поразительное приспособление сознания к внешнему миру; иначе мир не мог бы быть представлен как "внешний"»^cv.

В этих словах В.Топоров находит ключ к решению проблемы связи внутреннего и внешнего, непространственного и пространственного и детерминированности пространственными факторами психо-ментальных особенностей человека, как и человеческой возможности строить некое новое пространство - в зависимости от каких-либо экстремальных ситуаций и как «психотерапевтическую процедуру». «"Индивидуальность" образов пространства в данном случае состоит прежде всего в том, что сама роль "пространственного" в психо-ментальной структуре человека резко выходит за пределы средних, "общепринятых" типовых норм. И даже если носитель такого индивидуального образа пространства склонен - сознательно или бессознательно - соотносить его с геометризированным гомогенным, непрерывным, бесконечно делимым и равным самому себе в каждой его части "ньютоновым" пространством, то "объективизирует" он его и "покоряет" (овладевает им), если пользоваться терминологией Гейдеггера (сейчас, собственно, принято писать фамилию этого немецкого философа как "Хайдеггер", но как будто филологическое ухо вольно или невольно рифмует его с фамилией "исчислителя" новейших пространственных реакций Гейгера - А.Л.), существенно иначе, чем "средний" потребитель пространства. Но, естественно, индивидуальные образы пространства, как правило, имеют дело не с профаническим и усредненным пространством, но с гораздо более

богатым - семантизированным и/или сакрализированным -пространством. "Простор, продуманный до его собственной сути, есть высвобождение мест.., вмещающих явление Бога, мест, покинутых богами, мест, в которых божественное долго медлит с появлением. Простор несет с собой местность, готовящую то или иное обитание. Профанные пространства - это всегда отсутствие сакральных пространств… В просторе и сказывается, и вместе таится событие"»^cvi.

Крымский текст К.Батюшкова - особый жанр, включающий в себя и пространство сугубо литературных жанров, и оказавшийся трагически неолитературенным простор. Отрицая высшую внеисторическую жанровую инстанцию, Ж.Женетт утверждает, что «до какого бы уровня обобщения мы ни поднялись, любое жанровое явление всегда будет соединять в себе, помимо прочего, явление природы и явление культуры в их нерасторжимом переплетении». В «Крымском жанре» К.Батюшкова своеобразно преломились как Петербургский, так и Московский тексты (новое самоосознание последнего выпало на 1812 год). Поэтический таврический миф оказался фундаментальной основой его поэтической «маленькой философии», но не стал «терапевтическим пространством», хотя «философия» эта удивительно соответствует масштабам как самого полуострова-денотата, так и творимого поэтом образа «внутреннего человека». Это воздушное стиля рококо явление — как бы противоположный полюс барочным соборно-ментальным художественно-философским построениям поэтического Колумба Тавриды Семена Боброва, которого Батюшков неустанно пытался утопить в реке забвения Лете («Видения на берегах Леты»), что и придает его личной драме привкус своеобразного онтологического возмездия.

Свою «маленькую философию» К.Батюшков, поначалу поклонник Монтеня и Вольтера, выработал до войны 1812 года, художественно соединив в ней скептицизм с чувствительностью и эпикурейским гедонизмом. Война, несмотря на ее победоносный характер, была воспринята как необратимая трагедия, в диссонанс со всеобщим энтузиазмом, давшим, в частности, толчок движению декабристов. Ведь под ударами «образованного варварства» разрушилась сама «картина мира». «Москвы нет! — писал К.Батюшков. — Потери невозвратные! Гибель друзей, святыня, мирное убежище наук, все осквернено шайкою варваров! Вот плоды просвещения или, лучше сказать, разврата остроумнейшего народа, который гордился именами Генриха и Фенелона. Сколько зла! Когда будет ему конец? На чем основывать надежды? Чем наслаждаться?.. Ужасные поступки вандалов, или французов в Москве и в ее

окрестностях, поступки беспримерные и в самой истории вовсе расстроили мою маленькую философию и поссорили меня с человечеством.. .»^cvii.

В боевых действиях поэт принимает участие, подобно средневековым рыцарям, под флагом довольно призрачных надежд на личное счастье. В очерке «Петрарка» Батюшков не случайно отмечает: «Любовь к Лауре и любовь к славе под конец жизни его слились в одно. Любовь к славе, по словам одного русского писателя, есть последняя страсть, занимающая великую душу. Поэмы: Триумф Любви — Непорочности — Смерти — Божества, в которых и самый снисходительный критик найдет множество несообразностей и оскорблений вкуса, заключают, однако же, в себе неувядаемые красоты слога, выражения и особенно мыслей. В них-то стихотворец описывает все мучения любви, которой мир, как тирану, приносит беспрестанные жертвы»cvⁱⁱⁱ. Таким образом, преображенная испытаниями «маленькая философия» сплавляет в единое целое безотчетный патриотизм и надежду на земное счастье, полурелигиозную верность избраннице и в то же время экзистенциальное «тиранство», лишенное какого-либо политического оттенка.

Складывается впечатление, что К.Батюшков чуть-чуть завидует слегка критикуемому им итальянскому предшественнику. «Надежды Петрарки не сбылись. Но любители изящной поэзии знают наизусть прекрасные стихи любовника Лауры, обожателя древнего Рима и древней свободы. Ни любовь, ни мелкие выгоды самолюбия, ни опасность говорить истину в смутные времена междоусобия — ничего не могло ослабить в нем любви к Риму, к древнему отечеству добродетелей и муз, ему драгоценных, ибо ничто не могло потушить любви к изящному и к истине в его сердце». Сам же Батюшков делает иной выбор: «Я гривны не дам за то, чтоб быть славным писателем, ниже (даже. — А. Л.) Расином, а хочу быть счастлив»^cix. И «внутренний полубог» жестоко обманул поэта.

Онтологическая — бытийная — опечатка разрушила «маленькую философию» поэта с гораздо большей неотвратимостью, чем столкнувшиеся в то время империи. Когда он в начале 1815 года вернулся из антинаполеоновского похода, надежды на личное счастье рухнули. Близкий знакомый и начальник по новой службе в Императорской публичной библиотеке Алексей Оленин согласился с тем, чтобы его воспитанница Анна Фурман, ранее подававшая смутные надежды, стала невестой поэта. Однако сама избранница поэта, на этот раз изъявив лишь покорность, не ответила взаимностью на нежные чувства. Кто бы мог подумать при этом, что духовная сторона любви занимает такое большое место у

поборника эпикурейской философии, которую он так вдохновенно проповедовал ранее в своем творчестве? Все знакомые осуждали его за отказ от решительного шага. Он же, спасаясь от тяжелого нервного расстройства, уезжает в Каменец-Подольск, чтобы вновь одеть военный мундир: «Жертвовать собою позволительно, жертвовать другими могут одни злые сердца»^cx. Что же получилось в результате? Об этом возвышенно и просто поведал в «Разлуке» сам поэт:

Напрасно покидал страну своих отцов, Друзей души, блестящие искусства; И в шуме грозных битв, под тению шатров, Старался усыпить встревоженные чувства. Напрасно от брегов пленительной Невы отторженный судьбою, Я снова посещал развалины Москвы, Москвы, где я дышал свободою прямою!

Выражение «развалины Москвы» для 1815 года означает невосстановимость былой «картины мира». Но любовь, а с ней и надежды на взаимность, на «домашний ключ» вспыхнули с новой силой. Тогда-то воображение и устремляется в полулегендарную Тавриду, нетронутый, по убеждению поэта, осколок античной гармонии как «древнего отечества». В 1815 году появляется «заочная» элегия К.Батюшкова «Таврида». Несмотря на «заочность», именно она положила начало традиции романтического восприятия «полуденной страны», светлого Элизия, земного рая. В надежде на скорое личное счастье поэт обращается к возлюбленной:

Друг милый, ангел мой! Сокроемся туда, Где волны кроткие Тавриду омывают И Фебовы лучи с любовью озаряют Им древней Греции священные места.

Мы там, отверженные роком, Равны несчастием, любовию равны. Под небом сладостным полуденной страны Забудем слезы лить о жребии жестоком...

«Таврида» К.Батюшкова задала русской литературе образ Крыма романтичного, сказочного, воображаемой страны воображаемо счастливых влюбленных и поэтов, места «последних даров фортуны благосклонной». Как отметил В.Э.Вацуро, это новый шаг так называемой антологической поэзии в духе французского

классицизма— прямая номинация (как и у С.Боброва) заступает место «метонимического стиля». Крым описывается не в культурно-исторических формулах Древней Греции, а «как сама Древняя Греция, вплоть до реалистических и конкретных форм ландшафта и быта». С другой стороны, облик возлюбленной дематериализован заимствованными «летающими зефирами». «Даже когда деталь заимствована из эротической поэзии французского XVIII века, она теряет свой чувственный смысл; открытая взору "снегам подобна грудь" возлюбленной, предмет целомудренного эстетизированного созерцания: "Твой друг не смеет и взглянуть..."».^cxi

Г.П.Козубовская исследует элегию «Таврида» как составную часть элегической триады, вместе с элегиями «Разлука» и «Судьба Одиссея», выдвигающей на первый план мотив призрачности земного счастья. «В "Разлуке" исследована возможность бегства от любви, оборачивающегося бегством от самого себя. Лейтмотив элегии ("напрасно") обретает призрачность ухода: по мере удаления от родного берега странствия начинают осмысляться не как свободный, волевой акт, а как насмешка судьбы, отторгающая героя от страны отцов, друзей души, блестящих искусств. Движение от севера к югу, к мифологическому раю обнаруживает закономерности: с одной стороны, удаление оборачивается приближением, ценность чувства постигается именно в разлуке, с другой — всепоглощенность чувством любви не сужает мир героя, наоборот, погружение в него возвращает в мир, ставший эхом чувства героя и отражением возникший ("Напрасно; всюду мысль преследует о милой...")»^cxii.

Г. Козубовская полагает, что большинство любовных элегий Батюшкова содержат в себе скрытый (зашифрованный) миф о Пигмалионе и Галатее, который является жанровым архетипом содержательной основы поминальных обрядов. «"Память сердца" творит образ возлюбленной, составляя его из отдельных штрихов, запечатленных душой, восстанавливая и оживляя его в душе <...> "Память сердца" двойственна по функции: преследуя героя, она обращается в преследующую героя судьбу, отторгающую его от прежних ценностей, безжалостно обрекая на скитальчество; но она же символ ангела-хранителя, оберега души. Вызывая возлюбленную из небытия (таков мифологический подтекст воспоминания), лирический герой сам возвращается к жизни.

Продолжая предыдущую элегию, "Таврида" дарит герою "золотой сон" — возможность осуществления идеала на берегах "золотого мира", земного рая. Забвение "жребия жестокого" наступает, когда герой погружается в природу, подчиняясь ее ритму. Сопряженный памятью с возлюбленной, герой восстанавливает ее

образ, воспоминание основано на законе укрупнения образа (возлюбленная появляется не сразу, этому предшествует описание идеального мира, символизирующего свободу, покой, забвение). Последовательность деталей портрета (очи, голос, руки), динамика которой предопределена сменой ощущений лирического героя (вижу, слышу, осязаю), характерная для поэтики снов Батюшкова, становится формальным знаком сна. В финале элегии происходит смена точек зрения: вместо точки зрения субъекта появляется точка зрения объекта (говоря о себе в третьем лице, лирический герой, с одной стороны, удостоверяет материальность происходящего, с другой — его иллюзорность; изображение колеблется на грани реального — иллюзорного).

Утверждая призрачность надежд на счастье, автор ведет читателя к признанию абсурдности бытия: "вечное возвращение" замыкает круг бытия; осуществление мечты грозит духовной смертью герою. Трагизм возвращения в родные пенаты в "Судьбе Одиссея" заключается в неузнанности родины героем, к которой он столь неустанно стремился в долгом странствовании, и в неузнанности родиной героя. Та и другая неузнанность обретают символический смысл в оппозиции своего/чужого, обостряя ощущение бездны, пролегающей между душой и миром»cxⁱⁱⁱ. По мнению Г.Козубовской, трагизм Батюшкова заключается в чувстве необратимости времени, «безжалостно уносящего все, в изживании души, не способной возродиться в своем омертвении».

В целом принимая представленную этим исследователем концепцию элегии как театрализации бытия, отметим очевидную «несценичность» мифа о Пигмалионе и Галатее применительно к сюжету батюшковской элегической «триады». В данном случае поэт погибал не в объятиях созданной им и ожившей скульптуры, а как будто бы стремился усилием воли сам превратиться в бестрепетный монумент. Идеал такой самомонументализации (а не «омертвения»), вероятно, оказавшей воздействие на соответствующие позднейшие мотивы и образы Пушкина, представляется нам, и выражен в «Судьбе Одиссея».

Средь ужасов земли и ужасов морей Блуждая, бедствуя, искал своей Итаки Богобоязненный скиталец Одиссей; Стопой бестрепетной сходил Аида в мраки; Харибды яростной, подводной Сциллы стон Не потрясли души великой.

О. Мандельштам позже будет мечтать создать прекрасное «из тяжести недоброй». Для Батюшкова создание прекрасного слилось с превращением в «недобрую тяжесть» словесно-скульптурного мрамора.

Что же касается мотивов узнанности/неузнанности, то по-своему актуальными становятся сейчас, в эпоху всевозможных откровений, обозначенные К.Батюшковым основания и предметы истинных искренности и исповедальности, связанных с образами его «Тавриды». «Кто требовал у него сей страшной повести целой жизни? — писал он об "Исповеди" Ж.-Ж.Руссо в "Опытах в стихах и прозе". — Не люди, а гордость его. Какое право имел он поведать миру о слабостях женщины, которой дружество, столь нежное, столь бескорыстное, усладило юность и успокоило тревожимое сердце мечтателя? Так! человек, рожденный для добродетели, учинил страшное преступление, неслыханное доселе, и это преступление родила мудрость человеческая...»^cxiv Недостаток личного благородства ещё в меньшей степени может быть оправдан литературой, чем отсутствие личного счастья. Не исключено, что и эти слова, а не только поэтические мотивы, повлияли на пушкинскую (возможно, не лишенную при этом своей театральности) таврическую скрытность в его известных упреках А. Бестужеву в письме от 12.01.1824, что тот «напечатал именно те стихи, об которых я просил тебя» (13, 84).

Из Каменец-Подольска, где круг знакомых поэта был ограничен, он предполагал побывать в Одессе и Херсоне, а затем в Крыму. Но на этот раз его военная служба оказалась недолгой, и в конце 1816 года он выходит в отставку, намерения своего, впрочем, не оставив. В июне 1817 года он пишет Василию Жуковскому из деревни: «Поедем в Тавриду <...> Здесь, право, холодно во всех отношениях. Проведем несколько месяцев вместе, на берегах Черного моря», — и дальше печально-пророчески: «Ты думаешь, я начинаю бредить?»^cxv.

Летом 1818 года поездка на юг состоялась. В весьма солидном издании — К. Н. Батюшков. «Опыты в стихах и прозе». М.; Наука, 1977, серия «Литературные памятники», сбивая с толку читателей, утверждается, что Батюшков в это время «выезжает лечиться в Крым, где увлекается археологией»^cxvi. В действительности события развивались иначе.

Ожидая тогда назначения на дипломатическую службу в Италию, где он рассчитывал в полной мере приобщиться к миру античности как подземному «древнему Отечеству», поэт постоянно сомневался, стоило ли ему посещать Крым на самом деле, а не только в поэтическом воображении. «В Тавриду не поеду, — писал он А.И.Тургеневу в июне 1818 года во время вынужденной

остановки в Полтаве, — доколе не прояснится моя судьба: туда надобно ехать с покойным духом, без суетных надежд и желаний; в противном случае только телом буду на берегах Салгира; а сердцем во Флоренции, или в Риме, или в Неаполе <...> Но если бы Италия не удалась, то Крым в ненастное время осени будет моим убежищем, и бедные развалины обоих Херсонесов заменят мне развалины великолепного Рима, как Яковлев заменял нам Тальму. По крайней мере воздух Байдары заменит мне воздух Нисы (т. е. Ниццы. — А. Л.) и Флоренции, а воздух для меня — главное дело»^cxvii.

С целью лечения Батюшков поселился в Одессе, занимаясь там историей и археологией. Осматривал развалины Ольвии. Желание посетить Тавриду в реальности крепнет. «В Крыму все любопытно, — вновь пишет он Тургеневу в июле 1818 года из Одессы. — Здесь недавно я бродил по развалинам Ольвии: сколько воспоминаний! <...> Жалею, что наш Карамзин не был в этом краю. Какая для него пища! Можно гулять с места на место с одним Геродотом в руках. Я невежда и мне весело. Что же должны чувствовать люди ученые на земле классической! Угадываю их наслаждения»^cxvⁱⁱi. У Оленина он просит разрешения и соответствующих денежных сумм с целью приобретения для петербургской библиотеки предметов старины в Крыму. По его собственным словам, он «уже совсем было занес одну ногу в Крым», явно не воспринимаемый теперь лишь как реальный заместитель Италии и «древнего отечества», но... Буквально за два дня до уже решенного отбытия в Евпаторию пришло известие о назначении в Неаполь.

В Петербурге, накануне отъезда в Италию, К.Батюшков собирался писать большое произведение, посвященное Крыму, вероятно, предполагая при этом вступить и в тематическое, а не только эпиграммическое соперничество с автором первой русской «Тавриды» (1798) Бобровым.

К.Батюшков отправляется в Италию с мрачным предчувствием. «Я знаю Италию, не побывав в ней. Там не найду счастья: его нигде нет; уверен даже, что буду грустить о снегах родины и о людях, мне драгоценных»^cxix. Предчувствия эти оправдались. Одиночество, тоска по родине, унижения от начальства еще больше расстроили здоровье.

Крыму, по словам Пушкина, посвящены «любимые стихи К.Батюшкова самого», элегия «Таврида» «по чувству, по гармонии, по искусству стихосложения, по роскоши и небрежности воображения — лучшая элегия Батюшкова» (12, 263). В то же время в реальности воображенный «Элизий» оказался одной из самых

беспросветно мрачных страниц биографии поэта, усугубив его «болезнь не к смерти», но и не к славе.

Крымская реальность самого К.Батюшкова оказалась такова. Он прибыл сюда в августе 1822 года уже тяжело больным с унаследованным от матери психическим недугом. Вот как через несколько лет описывал симферопольское пристанище поэта Ф. Вигель с полным набором выделенных В.Н.Топоровым негативных примет «Петербургского текста»: «На самом рубеже предполагаемой Европы и существующей Азии стоял двухэтажный трактир под громким названием Одессы (так он назывался потому, что хозяйка была из Одессы...). Мне отвели в верхнем этаже целую половину его, которая состояла из одной небольшой комнаты и другой пребольшущей. О спокойствии останавливающихся в ней хозяева видно мало заботились: замки все были переломаны, двери плохо отворялись, окна тоже, отовсюду дуло, снизу сквозь пол были слышны голоса, и самые половицы под ногами поднимались и опускались, как клавиши. И в этой комнате, как сказали мне, целую зиму провел несчастный Батюшков»^cxx.

Сезон для отдыха в этой местности был выбран крайне неудачно. Уже П.Сумароков в своих «Досугах крымского судьи» опроверг бытовавшее представление о повсеместной и постоянной благодатности крымского климата, собирая автохтонно «петербургские» приметы: «<...> Так называемая здесь зима есть одно из самых несносных времен года <...> Обнаженные поля выставляют обезображенные холмы и чернеющиеся расщелины, бродячие облака, как узорчатый дым расстилаются по потускневшему пространству неба, и уродливый Чатырдаг для оттенка предстает покровенным снежными полосами <...> Единое наименование Крымских лихорадок наводит ужас»^cxxi.

Поэт не смог написать в Симферополе ни одного стихотворения. Первое время он все же был достаточно общительным, охотно беседовал о былом, любил говорить о В.Жуковском, А.Тургеневе, Н.Карамзине, М.Муравьеве. Но вскоре болезнь обострилась. Батюшков сжег и раздарил знакомым все свои книги и рукописи, оставив себе только Евангелие (став тем самым своеобразным предшественником Гоголя). Он трижды разными способами покушался на самоубийство.

Известия о состоянии К.Батюшкова достигли Петербурга. В Кишиневе об этом узнает А.Пушкин, которого в свое время увлекла тема батюшковской «Тавриды», что сказалось в его стремлении побывать в Крыму. Оказавшись здесь наяву, Пушкин тоже поначалу испытывал разочарование, хотя и не столь острое, как Батюшков, с таким же пренебрежением проходя мимо античных развалин, с

каким он относился к словесным «развалинам» Боброва. Мотивы и стилистические находки Батюшкова, вплоть до буквального совпадения отдельных строк и выражений, наблюдаются в пушкинской элегии «Погасло дневное светило», в стихотворениях «Редеет облаков летучая гряда» и «Нереида», в начале неоконченной поэмы «Таврида»; апогея же освоенный Батюшковым «сладостный» стиль достиг в «Бахчисарайском фонтане».

А.Пушкин не верит слухам о безумии Батюшкова. «<...> быть нельзя,— пишет он брату 21. 07. 1822, — уничтожь это вранье» (13, 42). «Кажется мне, он из ума шутит» (13, 54).

Лечивший поэта врач Ф.Мильгаузен рассказал прибывшему за
К.Батюшковым приятелю В.Жуковского, директору Петербургского
университета Д.Кавелину, о некотором улучшении состояния
больного, который месяц тому назад был «очень худ», требовал
духовника и объявлял ему, что хочет зарезаться, просил быть
свидетелем, что «кроме по сию пору напечатанных моих сочинений,
ничего не писал, что если что-нибудь после смерти моей и окажется,
то это неверное и фальшивое»^cxxii. Стараниями докторов и знакомых
Батюшков все же весной 1823 года был переправлен из
Симферополя в Вологду, где ему была суждена еще долгая, но
лишенная поэзии жизнь. Последнее отправленное во время
проблесков сознания письмо К.Батюшкова (март 1823) адресовано
Таврическому губернатору Н.И.Петровскому; оно носит характер
завещания. Однако Крымский текст находит отражения и в уже не
совсем осмысленном тексте К.Батюшкова, который в то же

время можно назвать и своего рода пределом «отрицательного» Петербургского текста (по В.Н.Топорову), в безумном не отправленном письме некому Потапову: «Милостивый государь! Вашим именем я был оскорблен во время моего жительства в Симферополе; Вы лично оскорбили в бытность мою на Аптекарском острове, именем Антона Потапова я был оскорблен во время моего жительства в Спасском переулке, где я был под присмотром, оскорблен за женщину, которую мы знаем, каждый со своей стороны. Мое здоровье исчезает. Я Вам предлагаю поединок. Если она мне досталась, то Вы не оставили бы меня в покое обладать ею, ни я Вас - клянусь Богом - никогда не оставлю.

Еще силы у меня есть, но может быть буду слабее от страданий физических. Прошу Вас именем чести Вашей собственной славы не отказаться от поединка. Я могу быть несчастлив, но есть друзья, которые поручиться готовы, что Вы будете иметь дело с честным человеком. Константин Батюшков»^cxxiii.Вероятно, здесь бессмысленны литературно-краеведческие выяснения, кто такой Потапов? Однако в этом почти не-тексте (тексте даже не с

«нулевой», а с минус-степенью письма) ощущается гораздо больше подлинности, чем в нынешних постмодернистских приемах «шизоанализа».

«Пространственная» драма К.Батюшкова таила позднейшие экзистенциальные проблемы, отмеченные Ж.Женеттом: «…Современный человек ощущает свою временную длительность как "тревогу", свой внутренний мир как навязчивую заботу или тошноту; отданный во власть "абсурда" и терзаний, он успокаивается, проецируя свою мысль на вещи, конструируя планы и фигуры, черпая таким образом хоть немного устойчивости и стабильности из пространства геометрического. По правде говоря, гостеприимство этого пространства-укрытия само по себе весьма относительно и временно, ибо современная наука и философия как раз заняты тем, что путают удобные ориентиры "геометрии здравого смысла", изобретают головоломную топологию, где есть пространство-время, искривленное пространство, четвертое измерение, новый неевклидовский лик универсума, то опасное пространство-головокружение, где строят свои лабиринты

CXX1V

некоторые художники и писатели»

Историко-культурный смысл трагедии Батюшкова, как пишет В.В.Мусатов, заключался «в том, что его творческая задача оказалась в принципе невыполнимой. Создать поэзию, пользуясь лишь "поэтическим" материалом, выстроить ее исключительно из ценностей идеального порядка — было невозможно. Мешал прежде всего исторический опыт, который отягощал самого поэта — современника и участника наполеоновских войн и эпохальных сдвигов в европейской и русской жизни. Этот опыт выявлял всю условность "особых форм словотечения", а потом он требовал и особых форм построения образа автора, тоже условных. Не случайно Батюшков пытался обосновать концепцию поэзии как чего-то "изымающего душу из ее обыкновенного состояния", а поэта — как "чудака и лентяя"»^cxxv.

Пушкин на полях «Моих пенатов» Батюшкова иронически отметил «смешение древних обычаев мифологических с обычаями жителя подмосковной деревни» (12, 273). Но мифологическую чистоту «Тавриды» он оценил достаточно высоко, назвав ее, повторим, «лучшей элегией» Батюшкова.

ГЛАВА 3

КОЛЫБЕЛЬ «ОНЕГИНА»: КРЫМ В ТВОРЧЕСКОМ СОЗНАНИИ А.С.ПУШКИНА

1. «ТЕАТР ЭЛЕГИИ» А.С.ПУШКИНА

«Лирическое стихотворение, - пишет В.С.Непомнящий, осмысливая взаимосвязь категорий пространства и времени в поэзии А.С.Пушкина, - это, как правило, "точечный" акт, существующий вне времени, одержавший над временем верх, превративший время из условия в объект. Бытие и время остановлены в точке наличного состояния "я": они зависят от этого состояния; бытие и время таковы, каково "я" сейчас»^cxxvi.

В то же время, как отмечено А.И.Иваницким: «Внутренняя культурно-антропологическая цель творчества Пушкина времени южной ссылки может быть понята в контексте общего противостояния позднего александровского двора и декабристского поколения.

Александровская эпоха, сформировавшая Пушкина, родилась кровавым освобождением Александра I от отцовской деспотии, а ее содержанием стало искупление вины царе- и отцеубийства. В лице Александра I русская дворянская империя добровольно отказалась от своей "богоподобности" и чудесности. При этом культурная атрибутика государства оставалась классицистической, но разошлась со своей жизнетворной основой.

Возможно, это и способно прояснить природу так называемого "романтического эллинизма" Пушкина эпохи ссылки. Петербург -центр Империи, как и Север вообще, теперь для поэта - "город пышный, город бедный", воплощение безымянно-государственного, а потому безжизненного, смертоносного классицизма, ополчившегося на собственную витальную основу (Ср.: "Кто, волны, вас остановил?").

Власть обезличенного, но все еще "классицистического" (т.е. культурно "своего"!) государства становится чисто полицейской. Поэтому высвобождение от него связано для Пушкина с возвратом утраченной витальной основы той же классической культуры. Вслед за Батюшковым и "Римскими элегиями" Гете Пушкин в своих антологических опытах первой половины 1820-х годов дает новое

понимание античности. Крым и Кавказ (Кавказ в меньшей степени! - А.Л.) предстают "пассионарными" прообразами Эллады. Элементы классической нормы становятся паролем бурной первозданности чувств, которые, однако, благодаря этой норме сохраняют свое благородство. В "Дионее", "Нереиде", "Тавриде", "Дорриде", "Прозерпине" Пушкин пытается открыть "эстетически-жизненный смысл" античности. Историческое прошлое растворяется в природных стихиях. Воссоздается как бы сама древняя поэзия, в которой Пушкин ищет не эстетический образец, а его утраченную витальную основу. Это и оказывается содержанием вновь открытого Золотого века»^cxxvii.

Пушкинское открытие Тавриды в целом имело, так сказать, окончательный характер, закрепив за ней высокий и полноценный (без масонской идеологической подоплеки и метонимического «заместительного» смещения) художественный статус. По началу А.Пушкин, как известно, был разочарован видом «Митридатовой гробницы» и стершимися «следами Пантикапеи». Иронично и прощание с Крымом в «Отрывке из письма к Д.» (1824), знаменующее и прощание с погребаемым поэтом жанром «литературы путешествий». Романтичная ирония - обрамление «точечных» поэтических открытий, позже сложившихся в целостный образ.

Колумбово переоткрытие Крыма («впервой»!) в поэтическом измерении состоялось в ночь на 19 августа 1820 года, когда на бриге «Мингрелия», ставшем на якорь напротив панорамы Гурзуфа, Пушкин после многомесячного молчания написал элегию «Погасло дневное светило».

Погасло дневное светило; На море синее вечерний пал туман.

Шуми, шуми, послушное ветрило, Волнуйся подо мной, угрюмый океан.

Я вижу берег отдаленный, Земли полуденной волшебные края; С волненьем и тоской туда стремлюся я, Воспоминаньем упоенный...

(2,146-147)

Истинно платоновское озарение — поэт «упоен» воспоминаньем того, чего еще не видел, подчеркивая потом в «Евгении Онегине», что «впервой» увидел «брега Тавриды», разглядел их внутренним, поэтическим зрением, именно здесь, в Гурзуфе. В то же время, по словам О.А.Проскурина, связь этой элегии с «Тавридой» Батюшкова, как и высокая ее оценка

Пушкиным, имеют «отнюдь не платонический характер»^cxxviii. Более того, ситуация «Тавриды» оказывается, по гипотезе этого автора, рассредоточенной по всему антологическому циклу Пушкина (как он выражался, «моей Анфологии»).

О.Проскурин представил увлекательный сюжет того, как «реактивация батюшковской эстетики осуществляется в пушкинской элегии на разных уровнях — от фонетического до супертекстового» — «в ситуации диалога и соперничества с любимым поэтом». Однако делается это почему-то, так сказать, за счет Байрона, сопровождаясь полемической попыткой ограничить чайльд-гарольдово влияние на эту элегию, ссылаясь на Б.В.Томашевского, — который, впрочем, писал об ином направлении «политической мысли» пушкинской элегии, чем «прощание Чайльд Гарольда»^cxxix. Не позднейший подзаголовок элегии «Подражание Байрону», а внутренняя экзистенциальная соотнесенность Пушкина прежде всего с этим поэтом вряд ли может быть опровергнута внешней семантической соотнесенностью пушкинской элегии с элегиями Батюшкова «Тень друга», где герой силою воспоминания как бы материализует дорогую тень (пол которой здесь не важен), «Разлука», где «грозный океан / За мной роптал и волновался», и «На развалинах замка в Швеции», где предваряются синтаксические пушкинские конструкции:

О вей, попутный ветр, вей тихими устами В ветрила кораблей...

Как указано Л. Гроссманом, «Байрон оказался таким же событием этого памятного лета, как Эльбрус и Черное море»^cxxx, что, кстати, заставляет вспомнить о сложности отмеченной выше проблемы соотношения Х-текста и денотата. Дальнейший перенос этой внутренней соотнесенности на изгнанника Овидия, отмечает С. Кибальник, «отнюдь не вытесняет из поэзии Пушкина байронический мотив добровольного изгнанничества, а совмещается с ним, способствуя развитию и усложнению темы изгнания»^cxxxi. В ходе такой диалектики обнажается жанровый архетип поэтического творчества как поминального акта, вызова теней, общения душ: «Еще доныне тень Назона Дунайских ищет берегов». Примеривание маски Назона как версии насильственного изгнания, не совпадающий с овидиевым плачем нравственный максимализм ведет у Пушкина к возвращению версии добровольного изгнания. Такой диалектики у Батюшкова не наблюдалось.

О.Проскурин отмечает, что батюшковская коллизия несчастной любви и разлуки в пушкинской элегии оказалась дополненной

мотивом «измены» друзей и «наперстниц», а также мотивом «охлаждения» героя. Откуда в ней отторжение не только от «наперсниц», но и от «минутной младости минутных друзей» (ведь ни к кому из своих реальных друзей у Пушкина тогда как будто бы не должно быть серьезных претензий)? Однако оба оттенка владевшего поэтом мотива изгнанничества предусматривают полный разрыв с прошлым (в том числе и с «Тенью друга») и устремленность к максимально дальним пределам, как природным, так и литературным, ориентацию на заморские ориентиры (вплоть до известных планов побега за границу).

Отчасти воссоздавая батюшковскую утопию, Пушкин, по наблюдению В.И.Коровина, строит условно романтическую духовную биографию, одновременно и совпадающую, и не совпадающую с реальной. В ходе этого впервые возникает живой, обрисованный в эмоциональном ключе романтический характер современника, обладающий способностью к самонаблюдению и самопознанию. «Драматизм стихотворения заключается в нравственной коллизии и перенесен в психологический план. Разочарование сливается с самоосуждением, которое не замыкается на личности. Оно соединено с протестом (разрыв с обществом) и с вольнолюбивыми надеждами. Разочарование не приобретает всеобщего характера. Идеалом личности остается жажда полноты жизни, которая выступает безусловной ценностью. Отсюда проистекает пафос активности души, устремленной к постижению внутренней и внешней свободы как условия для торжества чувств. Приобщение к стихии жизни, питающей душу новыми впечатлениями, непосредственно подготавливает ее обновление».

По мнению В. Коровина, параллелизм волнуемой природы и типичных для романтической поэтики переживаний подчинен не задаче предметного изображения, а выявлению свободы внутреннего мира героя и глубины его души, так как внешнее не способно удовлетворить внутреннюю жизнь, а лишь намекнуть, оттенить глубину духа, безграничность его свободы и те препятствия, которые ожидают героя. В шуме ветрила и волнении океана слышно прежде всего звучание души, внимающей самой себе. «...Отпадение личности от прежнего уклада приобретает свободный и независимый от внешних условий ход и выступает произвольным, мотивированным лишь саморазвитием души, жаждущей нравственного очищения»^cxxxii. В. Коровин все же признает известную содержательную функцию фона природных картин — от «сумерек» души к яркому свету: от «Погасло дневное светило» до «Земли полуденной волшебные края», через грозную и неведомую стихию («Волнуйся подо мной, угрюмый океан»). В

сущности, здесь в концентрированной форме представлена схема бобровского «Рассвета полночи», как в стихотворении «Кто видел край...» «повторяется» сюжет самой «рассветной» части «Рассвета...» «Тавриды-Херсониды».

В то же время, как отмечает Г. Козубовская в главе «Мир Пушкина: "Театр Элегии" и "театр послания"» своего необычайно компактного и насыщенного исследования, в элегии «Погасло дневное светило» Пушкин обращен к исследованию души, переживающей не только восхождения, но и нисхождения, полярные состояния демонизма и просветленности. «Элегия перестраивается структурно. Знакомый по ранним стихотворениям прием энергического начала, в котором обозначается черта, разделяющая прошлое и настоящее, обретает двузначность: граница в природе — граница в душе. Образ памяти, музыкальным эквивалентом которой является образ моря, реализуется в двух композиционных принципах: "вечного возвращения", запечатленного в движении волн, и "нисхождения в глубину"». Память и морская стихия смыкаются семантикой «глубины», античным мифом нисхождения. В сюжете элегии единство души начинает расщепляться, обозначаются контуры истории личности, пережившей раннюю старость души, а сама история подается как обман судьбы. Новый сюжетный круг восхождения/нисхождения снова обостряет душевную боль, следующий круг отмечает предел этой боли, абсолютизируя именно негативный опыт. Сюжет демонстрирует парадоксы памяти/забвения и, как следствие этого, — погружение в демонизм, мотивированное пустотой души. «Композиция элегии отражает иллюзорность сознания героя, отождествляющего восхождение с отчуждением от прошлого. Восхождение завершается еще более сильным падением, чем прежнее, подтверждая неизбывность для души опыта»^cxxxiii.

Так что в элегии не получается гармоничного разрешения ситуации в сознании героя, что напоминает ранние элегии, вершинность композиции которых отмечает предел катастрофичности. Иллюзорность бегства от себя «подсказана» ритмом «вечного возвращения» морской стихии, создающей музыкальность элегии. И этот ритм существует отдельно от героя, объективная реальность не осознается им. Герой подчиняется этому ритму бессознательно, все же смутно улавливая в нем тайну бытия.

«Здесь, по Кассиреру, вновь мы встречаемся с динамикой, присущей всем подлинно духовным формам выражения. Форма не обусловлена застывшей границей между "внутренним" и "внешним", но изображает их текучесть. "Так в пространственной форме, набрасываемой мифомышлением, вырисовывается общая

мифическая жизненная форма <...> Освещение выражается и изображается в пространстве: путем выделения и ограждения определенного участка"»^cxxxiv. Однако при всем при этом элегия Пушкина «Погасло дневное светило» заслуживает не только бесконечного размыкания в мифологические и архетипические глубины, но таит и мощную гносеологическую перспективу. Своеобразным комментарием к пушкинским «парадоксам памяти/забвения» оказывается диссертация В.Ю.Колмакова «Диалектические парадоксы исторического познания», обосновывающая диалектико-парадигмальный стиль мышления. Это, действительно, парадоксально — «что сущность бытия проявляется в небытии, как в своеобразном инобытии, <...> в превращенной форме существования, в своей обратной имманентности, имманентной трансцендентности. Бытие и небытие есть диалектические единицы взаимообратного исчисления сущности, выражения посредством себя своего иного <...>»^cxxxv. Вспомним по этому поводу и поэтическое «исчисление» Семена Боброва, с его макро- и микрокосмическим воспроизведением «Рассвета» и «Полночи».

«Соотношение пейзажей в элегии "Редеет облаков летучая гряда" (1820), — пишет Г.В.Козубовская, — является композиционным приемом, развертывающим процесс катартического высвобождения души, ведущего к обретению его живого начала. Реальный пейзаж спокоен, нейтрален, пейзаж памяти эмоционально приподнят. Отмеченный композиционный прием обнаруживает внутренние метаморфозы души, обретающие плоть в пейзажных зарисовках; итог метаморфоз — обогащение нисхождения в глубины памяти восхождением к бытию (знак ценности которого — венчающий элегию в финале образ девы: "И именем моим подругам называла..."). Пейзажи наложены друг на друга, их сопоставление оборачивается проекцией; грань, их разделяющая, снята. Само воспоминание принимает характер мифа; это сказывается и в неточности времени, уходящего в далекую перспективу прошлого, и в символизации пространства, вызывающего ассоциации с царством Персефоны (не случайно упоминание тополя — дерева, посвященного ей). Прошлое, возведенное в миф, становится для души животворящим началом, дарующим ей обновление, способность воспринимать "все впечатленья бытия"»^cxxxvi.

С темой просветления души связана и элегия «Умолкну скоро я» (1821). День печали, отождествлявшийся в ранних элегиях с небытием, теперь, фиксируя жизнь поэта в единый миг, проецирует отзывчивость мира на его творчество. Ступенчатое восхождение —

«струны отвечали», «юноши дивились», «ты <...> стихи твердила в тишине», «но если я любим», — вершина которого — открытие миру тайны любви, совпадает с оживлением лиры.

В элегии «Ненастный день потух» (1824) пейзаж обнаруживает новые парадоксы памяти — реальный приобретает черты призрачного, а пейзаж памяти, наоборот, черты реального, сиюминутного, воссоздавая мир в его свежести и первозданности. Пейзаж превращается в декорацию «театра души».

Ненастный день потух; ненастной ночи мгла По небу стелется одеждою свинцовой; Как привидение, за рощею сосновой

Луна туманная взошла... Всё мрачную тоску на душу мне наводит. Далеко, там, луна в сиянии восходит;

Там воздух напоен вечерней теплотой; Там море движется роскошной пеленой

Под голубыми небесами... Вот время: по горе теперь идет она К брегам, потопленным шумящими волнами;

Там, под заветными скалами, Теперь она сидит печальна и одна... Одна... никто пред ней не плачет, не тоскует;

Никто ее колен в забвеньи не целует;

Одна... ничьим устам она не предает

Ни плеч, ни влажных уст, ни персей белоснежных.

Никто ее любви небесной не достоин.

Не правда ль: ты одна... ты плачешь... я спокоен;

Но если.............................................................

(2, 348)

«Сюжет, —опять согласимся с Г. Козубовской, — выстраивает событие в логике влюбленного: рассчитанное по минутам, оно противостоит логике памяти, но мотивируется логикой чувства, отвечая ритму любящего сердца. Драматизм переживания, символически выраженный движением возлюбленной к берегу (это совпадает с нарастанием напряженности души, с достижением его предела), находит воплощение в обрывках речи, умолчании под

напором переживаемой страсти (отточие — графический эквивалент напряжения). Иллюзорность восхождения обнаруживается в повторе обрывков речи, ассоцируется со срывами души. Функция отточия двузначна; чем больше стремление спрятать боль, тем сильнее обнажается катастрофичность сознания, поглощенного страданием. Элегия обрывается на мрачной ноте (впрочем, обрывается она все же на каком-то условии, "если". — А. Л.), свидетельствующей о максимальном напряжении, о невозможности героя справиться со своей болью. Память определяет духовное бытие, парадоксальный закон которого — разгорание души в перспективе "обратного" времени»^cxxxvii. Об аналогичном гносеологическом парадоксе движения в будущее, оказывающемся в то же время ретроактивным движением, писал В. Колмаков^cxxxviii. Добавим, что выраженная здесь боль не лишена демонических черт: «ты плачешь... я спокоен...». Тут таится лермонтовское «Мне грустно потому, что весело тебе».

2. В ХРОНОТОПЕ СЧАСТЛИВЕЙШИХ ДНЕЙ

Три недели в гурзуфском доме бывшего генерал-губернатора Новороссии Э.Ришелье в окружении семьи Раевских в конце августа — сентябре 1820 года Пушкин назвал «счастливейшими минутами жизни моей» (13, 19). Трудно сказать, какое место в сознании поэта занимал владелец этого дома, библиотекой которого в Гурзуфе он широко пользовался, читая взятые оттуда книги Байрона и Шенье?

Деятельность Э.Решилье в Новороссии - пример удачного реформаторства, сопровоздавшегося отнюдь не «потемкинскими» мифами. В начале 1803 года после полутора десятка лет жизни «на разрыв» между Францией и Россией, Александр I предложил представителю славного аристократического рода герцогу Арману-Эммануэлю де Ришелье выбор — высокий воинский чин или должность одесского градоначальника. И хотя занесла его в Россию жажда военных приключений, он избрал административный пост. Более четкие очертания приобрело к этому времени желание поработать над реализацией в девственном краю уже сложившейся в сознании системы экономических и социально-политических воззрений. Идейные основы этих воззрений - учение физиократов, представителей классической французской политэкономии, которые выступали за свободу торговли и считали, что «чистый продукт» (т. е. прибавочная стоимость) создается только сельскохозяйственным трудом, и учение Адама Смита о стоимости, слагаемой из доходов, приносимых капиталом, землей, трудом (его «Исследование о природе и причинах богатства народов» было издано на русском

языке в 1802 году, как раз к моменту превращения России для Ришелье в «приемное отечество»). Он был первым, кто провел проверку жизнеспособности этих теорий на новороссийской практике, сумев с присущими ему точностью и тактом приложить общие идеи к конкретным местностям и лицам. «Не будем слишком регулировать», — говорил он, самую общую цель видя в том, чтобы производить как можно больше, чтобы больше вывозить, и вывозить как можно больше, чтобы развивать производственные силы^cxxxix.

Широко использовались для развития умеренно регулируемого сельского хозяйства Французские эмигранты-колонисты. Оригинальность ситуации заключалась в том, что, будучи сам убежденным монархистом и аристократом, Ришелье создал такие условия, что противники буржуазной революции во Франции на новом месте стали проводниками новых, капиталистических общественных отношений. Умелое сочетание таможенных пошлин и налогообложения, быстро налаженное строительство портовых и складских сооружений, при этом единство общеэкономического и ценового либерализма превратило Новороссию в южное «окно в Европу» и внеевропейскую житницу.

«...Я оставил мою Молдавию и явился в Европу», — писал Пушкин о прибытии в Одессу Л. С. Пушкину 25.08.1823 (13, 67). Город стал административным центром всего Новороссийского края. Открылись иностранные консульства — австрийское, испанское, неаполитанское, а после Тильзитского мира и французское. А прибывшие сюда корабли из далеких Северо-Американских Соединенных Штатов наглядно свидетельствовали о возможности именно «американского» пути сельскохозяйственного развития. Новороссия пользовалась при Ришелье подлинной экономической и культурной автономией (хотя это понятие еще тогда не было в обиходе). Политика над экономикой здесь не главенствовала. К примеру, во время русско-турецкой войны 1806— 1812 годов интенсивная хлебная торговля с Турцией и другими средиземноморскими странами продолжалась. Так, в самый разгар войны в 1808 году из Константинополя в Одессу прибыло 399 судов. Когда в 1810 году появилось распоряжение о запрещении вывоза хлеба из черноморских и азовских гаваней, Ришелье настоял на его отмене.

Неоднократно посещал Ришелье Крым. Отметив обилие стад «пастушьего народа», он в то же время принял меры по переориентации экономики на «оседлые» отрасли. Поощрялось разведение тутового дерева для шелководства, лавра и оливкового дерева. Из Франции выписывались новые сорта виноградной лозы. Основывался под непосредственным руководством Х.Х.Стевена

Никитский ботанический сад (прежде всего для развития садоводства). Одним из первых обратил Ришелье внимание на южный берег Крыма, оценив его «краше французской Ривьеры»^cxl. Особенно понравился ему Гурзуф, где он в 1808 году приобрел участок земли и заложил для летнего отдыха первый на южном берегу каменный дом европейского типа, тот самый, где прошли «счастливейшие минуты жизни» А.Пушкина в 1820 году. По позднейшему признанию поэта, именно Гурзуф стал «колыбелью» «Евгения Онегина» (16, 184), произведения, ставшего для таких экономистов, как К.Маркс и Ф.Энгельс источником сведений о результатах умелого воплощения теории в жизнь: «...что деньги — товар, это русские поняли уже давно...»^cxli.

Облик этого небольшого дома наглядно подчеркивает стремление владельца к органическому синтезу как в хозяйственной, так и в культурной сфере. Архитектор умело использовал при строительстве традиции двух строительных культур — европейского классицизма и местной трансформации средиземноморской (с типичной для нее открытой верандой). Отражая неприхотливые потребности аскетичного владельца, этот дом не идет ни в какое сравнение с величественным и по-своему вписывающимся в окружающий пейзаж дворцом графа М.С. Воронцова в Алупке. Сам воронцовский феодальный замок, венчающий принципы его хозяйствования, в чем-то соответствует петербургской мифологии строительства на пустом месте, будь то болота или скалы на фоне замкообразной горы. Как и Ришелье, Воронцов был противником крепостного права, широко используя вольнонаемный труд в самых его прогрессивных формах. Но от своих латифундий он, естественно, не отказался, а наоборот, всячески их преумножал. Следует согласиться с историком Е.И. Дружининой, что именно замена Ришелье на новороссийском губернаторстве М.Воронцовым, а не И.Н.Инзовым и стала тем переломным пунктом тогдашнего выбора, условно выражаясь «прусского», с англо-тадж-махальской декорацией, а не «американского» пути дальнейшего экономического развития^cx^lii.

Вернемся, однако, к значению в творчестве А.Пушкина дома Ришелье, единственной в тот момент постройки европейского типа на южном берегу Крыма. Петербург воспитывал сознание поэта на примерах гармоничного единства природы и культуры. «Природа тяготеет к горизонтальной плоскости, к разным видам амофности, кривизны и косвенности, к связи с низом (земля и вода), культура — к вертикали, четкой оформленности, прямизне, устремленности вверх (к небу, к солнцу). Переход от природы к культуре (как один из вариантов спасения) нередко становится

возможным лишь тогда, когда удается установить зрительную связь со шпилем или куполом...» Хаотичные «шпили» гор (как на Кавказе) или вид древних развалин (как на Керченском полуострове) сами по себе, в отдельности, не могли создать «гурзуфский» эффект. Именно наличие знакомой культурно-природной структуры, творчески воплощенной под сенью Аюдага, свело разнообразные впечатления в единое целое. «Петербургское» сознание поэта встретилось здесь с идеей равноценности природы и культуры, что и обусловило рождение хронотопа «счастливейших минут», с его диалектикой мотивов «покоя» и «воли», «бегства» и «сидения сиднем»^cxliⁱⁱ. Если при первоначальной встрече «так называемая Митридатова гробница» оставила поэта равнодушной, то гурзуфский опыт восхождения и погружения (в частности, опыт «пловца») преображает «могилу Митридата» в более величественные, озаренные «сиянием заката» тона. Сюда потом, в Гурзуф, в письме к музыканту и одному из основоположников русской музыкальной эстетики Н.Б.Голицыну, автору одного из первых экуменистических проектов («Голицыну-виолончелисту»^cxliv) от 16.11.1836 года адресует он одно из самых своих загадочных высказываний: насчет «колыбели» «моего "Онегина"...» (16, 184).

Странно, что из литературоведов пока что только А.Е.Тархов и В.Н.Джунь^cxlv отважились на серьезное истолкование этой строки, обратив по ходу дела внимание и на те строки пушкинского романа, в которых крестьяне пользуются медными кувшинами, распространенными в крымских, а не средней полосы России селах.

«Брега Тавриды» предстали поэту в «блеске брачном», конечно, отнюдь не только по архитектурным обстоятельствам. В свое время еще Б.Л.Модзалевский сослался на слова К.Данзаса, что одна из дочерей Бороздиных «показала себя Пушкину в наготе, кажется, при купании»^сх ^vl, что и привело к появлению стихотворения «Нереида».

Среди зеленых волн, лобзающих Тавриду, На утренней заре я видел нереиду. Сокрытый меж дерев, едва я смел дохнуть: Над ясной влагою полубогиня грудь Младую, белую как лебедь, воздымала И пену из власов струею выжимала.

Из этих строк исследователи ранее вычитали более или менее точное место купания Пушкина, Раевских и иже с ними — у маслиновой рощи, неподалеку от дома Ришелье. В основе

стихотворения — как реальная купальщица, так и чтение стихотворения Катулла «Свадьба Пелея и Фетиды», где нереиды выглядывали из вспененного веслами моря. Пушкинская нереида, выходя из «ясной влаги», все же выжимает из волос «пену». Тем самым она выдает, в отличие от героини «Тавриды» К.Батюшкова, свое в основном земное происхождение. Ведь именно реальной женщине, а не обитательнице морских глубин, есть смысл перед выходом на берег выжимать волосы^cxlvii.

В набросках своей «Тавриды» (1822), ставших лабораторией «Евгения Онегина», Пушкин писал:

Нет, никогда средь бурных дней Мятежной юности моей Я не желал с таким волненьем Лобзать уста младых Цирцей И перси, полные томленьем.

(2, 257)

Однако начинается «Таврида» с обращения к некому «сердца непонятному мраку», «приюту отчаянья слепого», «пустому призраку» «ничтожества». Поэт сравнивает свой ум с путником в горных вершинах, которого «хладный обморок сна» бросает «на край горы». Невольно вспоминается возжаждавший быть «ничем» «отчаянный» пустынник С.Боброва. В отличие от Боброва Пушкин переходит на разговор от первого лица:

Но, улетев в миры иные,

Ужели (опять «бобровское» сомнение! —А. Л.)

с ризой гробовой Все чувства брошу я земные И чужд мне будет мир земной? Ужели там, где все блистает Нетленной славой и красой, Где чистый пламень пожирает Несовершенство бытия, Минутной жизни впечатлений Не сохранит душа моя <...>

(2, 756)

Пушкин оставил своеобразную прозаическую программу «Тавриды» — «страсти», «ненависть», «раскаяние». Это «тот исходный психологический комплекс, который после сложного пути идейной трансформации привел к созданию образа Онегина»,

cxlviii

ставшего воплощением «духа отрицания» ^х ^viii . С одной стороны — «страсть», «ненависть», «раскаяние», с другой — «тишина» и «покой» образуют два полюса как внутри мира лирического героя, так и в самой Тавриде.

Конечно, пушкинскую «Тавриду» не следует рассматривать лишь как набросок «Евгения Онегина». Уникальное значение этого неоконченного произведения, черновые варианты которого ведут напряженный диалог между собой, — в утверждении особого поэтического и полифонического знания. Отчасти философского, отчасти религиозного. Черновой, менее «зашифрованный» вариант «Тавриды»:

Конечно, там, где все сверкает Нетленной славой и красой Где чистый пламень пожирает Несовершенство бытия Минувшей жизни впечатлений Не сохранит душа моя, Не буду ведать сожалений Мою любовь забуду я

(2, 752)

«Таврида» развивает мотив береговой инициации в «Нереиде». «Море — источник рождения и смерти. Человек, рожденный из родников, рек и озер, по смерти достигает вод Стикса и уходит в "ночное плавание по морю". Связь праматери с водой отражена и в христианских литаниях Марии : "Ave maris stella" <...>

Поэтому в воде как в мире смерти заключено инициационное обретение бессмертия: "Дно морское — некий огромный депозитарий, где размещено все и прежде всего — жизни, прошлые и будущие, но и настоящие жизни могут войти, в отмеченных ситуациях, в соприкосновение с этой усыпальницей и "родимым" лоном одновременно. Но чтобы соприкоснуться с этим "донным" миром, бездной-гибелью ("Abgrund") и основой-надеждой (Grund), нужно умереть прижизненно и возродиться из смерти, как это происходило с великими подвижниками прошлого, <...> которые ради "новой" жизни спускались в преисподнюю и, обретя "воду жизни" (жизни/смерти), не поддавались смерти.

Юнг приводит древнее пожелание, которое гласит: "Да будут мрачные воды смерти источником жизни, да превратится хладное объятие смерти в теплое материнское лоно, подобно тому как море рождает солнце, а потом извергает его вновь". Победитель морского чудовища обретает вечную молодость. Для этого, однако,

необходимо погрузиться во чрево страшной матери (ад) — это ^“ночное заключение в море". Инициация происходит как любовное покорение моря, наделенного прачеловеческой сущностью, праматеринской герою. Египетский Горус побеждает змею Тифона и в его лице свою мать Изиду, убившую Осириса. Вавилонский Мардук, бог весны и солнца, убивает свою водную мать Тиамат и рожденных ею для битвы водяных чудовищ <...>

В.Топоров, анализируя структуру распространенного поэтического мотива любовной близости моря и его берегов, показывает, что "линия прибоя отмечает границу, где эта близость реализует себя полнее всего". В поэзии эта граница — не пояс сдерживания, а место любовной встречи, соединения и слияния. Это состояние всегда временное, "поскольку оно достигается волнами, точнее — наиболее сильной и далеконабегающей волной". В этом состоянии "берег оказывается собирающим локусом: волны прибоя устремляются к берегу как к некому центру притяжения, и именно здесь достигается <...> высшая степень близости-любви берега и моря <...>"»^cxlix.

Пушкинская «Таврида» создает особую поэтическую ситуацию «встречи мертвого с живым» в состоянии сна, что приводит, как это обосновал в своей классической работе о «Тавриде» Б.В.Томашевский, к обожествлению местности, наделению ее чертами Элизия, рая на земле. Душа при этом исследуется в противоположных возможностях насильственной смерти — возрождения. Смерть осмысливается как трагический факт, источник этой трагичности — безверие и гордый ум, неприемлемы для автора. «В ситуации "бездны на краю", — пишет Г. Козубовская, — поэт отвергает путь самоубийства как логический выход из тупика (ощущение смерти как переход за черту сравнивается с состоянием путника, падающего в бездну). Катастрофичность снята идеей "вечного возвращения", сначала обретающего форму древнего мифа об Элизии, затем трансформирующегося в авторский миф о возрождении души. Образу омертвевшего мира, дублирующего в ранних элегиях смерть души, противостоит мир живой. Раздвоение души фиксируется неоднозначной символикой сквозных образов, скрепляющих полярные состояния души: ночь — вечный сон и сновидение души, свет — вечный пламень и свет роскошного южного дня. Взаимодействие семиотики образов, поляризующих и одновременно снимающих остроту контраста душевных состояний в просветляющей страсти, оформляет ответную реакцию души на совершенную красоту мира»^cl.

Дальнейшая трансформация заданных Тавридой жанровых архетипов и мифологем происходит в прощальном цикле-плаче Болдинской осени — «Прощание», «Заклинание», «Для берегов отчизны дальней». В «Прощании» фиксируется момент паузы перед грядущим обновлением и нарушения молчания, когда сердце предчувствует освобождение от власти мертвого, безжизненного, застывшего. И этот момент одет в саван «относительного небытия».

Бегут меняясь наши лета, Меняя все, меняя нас, Уж ты для своего поэта Могильным сумраком одета, И для тебя твой друг угас.

В «Заклинании» в перевернутом виде отражается идея посещения загробного мира, встречи за гробом для обретения уверенности в своем чувстве.

О, если правда, что в ночи,

Когда покоятся живые

И с неба лунные лучи

Скользят на камни гробовые,

О, если правда, что тогда

Пустеют тихие могилы, —

Я тень зову, я жду Леилы:

Ко мне, мой друг, сюда, сюда!

(3, 246)

«Ночь — пространство и время мертвых, пространство чудес, метаморфоз. В сознании героя границы миров сняты (в том смысле, в каком происходит философское "снятие", скажем, у Гегеля — А.Л.), оно отражает ту способность растворяться в собственном чувстве, ощущение первозданности давно испытанного, доведенную до почти физического ощущения реальности способность "вчувствоваться", способность воображать, доходящую до галлюцинации, о которой Пушкин писал в письме к К. Собанской: "Это прикосновение я чувствую до сих пор — прохладное, влажное. Оно обратило меня в католика"»^cli

Ускоренный ритм, соответствующий биению сердца, повторы и параллели создают заклинательную напряженность, не оставляющую места для спокойного воспоминания. Здесь это мотивирует «осколочное», как в разбитом зеркале, воссоздание прошлого в потоке чувств (по аналогии с «потоком сознания», в данном случае поглощенного ожиданием сверхъестественного,

верящего в возможность общения миров). Знаками смещения сознания времени-могильщика становятся номинации типа «возлюбленная тень» — образ, в котором совмещаются оба мира — «тень», душа, Психея, безымянная, бестелесная, безличная, и реальная бывшая возлюбленная «Леила».

В третьем фрагменте заочного плача по Тавриде — «Для берегов отчизны дальней» — доминирует светлая печаль. Г. Козубовская вскрывает зашифрованные в элегии мифологемы, которыми движим сюжет — прощание на берегу (на границе миров), упоминание о крае земли (образе недосягаемого пространства, в древней традиции символа потустороннего мира), вода, отражающая опустевший мир, переходящая в символику зеркала памяти, на этот раз воссоздающего прошлое в целостности. Это целостное восприятие, вкупе с обращаемостью слова в мелодию, и дарует земной Элизий, в котором может обитать неуничтожимая Психея-душа. Во многом противоположная «Заклинанию», эта элегия сохраняет ее некоторые структурные элементы — ориентацию на «случай», подчинение «негативной» логике отвержения обычных представлений о причинно-следственных связях. Но появляются и новые упорядочивающие ритмы, которые перерабатывают непрерывное в дискретное, хаос в космос. Природа и душа здесь вполне перетекаемы друг в друга, преосуществлены в музыку космоса, гармонизирующую мир и успокаивающую боль. Образ «последнего сна» символизирует гармоничное растворение в природе и «вечное возвращение» человека в круговорот бытия, жизни и смерти. Сквозной же образ эха (край изгнанья — край мечты — Элизий) ведет к обнажению архетипа поиска возлюбленной и пути за ней в потусторонний мир (свадьбы/смерти). Элегия обозначает тот момент плача, когда готовность героя последовать за возлюбленной в зазеркальный мир не вызывает сомнений. Весь цикл-триада поэтической парадигмальной диалектики, построенный на встречном движении памяти/забвения, демонстрирует преодоление катастрофичности сначала словом-стоном, отражающим не утихающую боль души, затем словом-действием, творческая энергия которого возрождает душу, наконец, словом-музыкой, которая космологизирует бытие и историю, преодолевает боль, немоту, смерть.

Пушкинский гносеологический «театр элегии» демонстрирует исследование души в ее разнообразных культурных возможностях и основывается на обозначении или снятии дистанции между автором и героем, оформляемом в двух- или трехчастной структуре, которая замыкает ситуацию на неразрешимости катастрофы или ведет к ее разрешению. Напряжение элегических полюсов, а также

совпадение/несовпадение автора и героя определяют образный строй и структуру. Сопряжение человеческих и природных ритмов в единстве внутреннего бытия, определяющего основу гармонического состояния элегического персонажа, таит музыкальность, посредством которой катастрофичность и преодолевается. Возможности души, раскрываемой в опредмеченности судеб, пластике образов, в связи с условиями обретения этой душой гармонии, оформляют сюжет пушкинского мифа Тавриды. Жанровые архетипы, соединяющие в свернутом виде древние мифы, выполняют функцию сопряжения души и внешнего мира.

3. ДВА ПОЛЮСА ТАВРИДЫ

Как будто бы о Крымском тексте Пушкина пишет Э.Луи в статье «Текста не существует»: «Рукописи учат нас… не боятся разноплановости составных элементов, ведь в процессе письма преодолевается линейность свода правил и захватываются широкие разнообразные пространства. Расположение текста на странице, поля, вставки, отсылки, фрагменты, меняющиеся местами, графические элементы вроде рисутков и символов - все эт онапоминает повествование, удваивает систему значений и тем самым обогащает семантику прочтения текста. Иногда ведь достоточно одного выделенного в рукописи слова (…Жан Левайан называет подобное явление «замком свода»…), чтобы намагнитить определенным смыслом всю страницу. Или бывает, что рисунки -как, например, в «Поминках по Финнегану» - помогают понять и тему, и персонажа, и мифическую доминанту, которая будет определять функцию той или иной группы слов… Это изменение становится еще более очевидным, когда от "сырого материала" происходит переход к интеллектуальным конструкциям. Превращение графического рисунка, одновременно и предельно динамичного и уже застывшего, в авантекст требует совершенно новой методологии чтения. Требуется соединить в единое целое семантические и семиотические значения, которые содержатся в странице рукописного текста, чтобы вытроить их в систему. При таком чтении между рукописью и авнтекстом устанавливаются подлинно диалектические отношения: расшифровка страницы зависит от того, какой она поредставляется в системе авантекста, но и авантекст в свою очередь определяется реальностью своего объекта…»^clii.

В «линейном» в целом («чистовом») изображении Тавриды у Пушкина доминируют светлые тона — «златой предел», «счастливый край», сень Аюдага. Но Пушкину был в буквальном смысле знаком и другой таврический полюс — нет, не Шайтан Мердвен — Чертова лестница, воспринятая, в отличие от Боброва, достаточно снисходительно, а Шайтан-капу, Чертовы (Золотые) ворота Карадага^cliii. Очень точный рисунок этой скалы сделан поэтом в октябре 1823 года вблизи рукописного наброска 46-й строфы первой главы «Евгения Онегина», живописующего охлажденный ум героя и его демонические черты:

Кто жил и мыслил, тот не может В душе не презирать людей; Кто чувствовал, того тревожит Призрак невозвратимых дней...

(5, 23)

Чуть ниже черной скалы-арки — мрачная фигура беса во тьме, вокруг которого пляшут мелкие бесенята и несется на помеле ведьма. Колыбель Онегина-демона — ворота в Аид. «Таким образом, - пишет Б.М.Гаспаров, показавший что сам факт изгнания из столицы на юг проецировался А.Пушкиным прежде всего на первую часть «Божественной Комедии» Данте, - горный пейзаж Крыма, как и степи Северного Кавказа ("Азии бесплодные пределы"), осмысляется Пушкиным в рамках его мифопоэтического сюжета о паломничестве поэта в ад»^с ^lv. Но поэт все же на этом не останавливался. Тяготясь неволей, он умел превратить «образ пленения в образ пленительности - каламбур, столь характерный для его изобретательности»^clv. Поэтический «пейзаж» Южной ссылки имеет «не просто инфернальную, но апокалиптическую природу; он является знаком "последних времен ", в которых разлив инфернальной стихии возвещает одновременно и катастрофу, и близящееся торжество сакрального Завета»cl^vi. Наряду с известной легендой об «утаенной любви» развивалась и тема дантовской апокалиптической «жены» (блудницы), кульминацией которой стала «Гаврилиада» (1821). Затем центр тяжести в поэтическом космосе переносится с ожидания будущей катастрофы на понимание и предвидение ее неокончательного и относительного характера. Начинается восхождение к «Пророку» - Пророку Библии, Корана , Дельфийского оракула.

В варианте «Разговора книгопродавца с поэтом» (1824), планировавшегося как пролог к «Евгению Онегину», поэт вспоминает:

Я видел вновь приюты скал Дубраву, кров уединенный Где я на пир воображенья Младую Музу призывал. Какой-то демон etc.

(2, 839)

В том же году, чуть ранее, было написано стихотворение «Прозерпина», в котором идет речь о путешествии юноши-пастуха в Аид, куда его увлекает супруга повелителя подземного царства Прозерпина (Персефона) и возвращении из «мрачного ада» (здесь содержится довольно прозрачная стилизация отношений автора с Е.К.Воронцовой, хотя среди главных идейных искусителей той поры был и А.Н.Раевский). Вход в Аид предстает как «Дверь, откуда вылетает / Сновидений ложный рой». (2, 320) Возможно, Таврида — колыбель не только «Евгения Онегина», но и «Сказки о Золотом петушке» с ее демонической и исчезающей как сон Шамаханской царицей, если сопоставить ее с историей заимствования Пушкиным из Боброва строки «Под стражею скопцов гарема».

Наконец, явно карадагские демоны присутствуют в пушкинском «дантовском» диптихе «И дале мы пошли — и страх обнял меня» (1832).

Тогда я демонов увидел черный рой, Подобный издали ватаге муравьиной — И бесы тешились проклятою игрой:

До свода адского касалася вершиной Гора стеклянная, как Арарат, остра — И разлегалася над темною равниной.

И бесы, раскалив как жар чугун ядра, Пустили вниз его смердящими когтями; Ядро запрыгало — и гладкая гора,

Звеня, растрескалась колючими звездами. Тогда других чертей нетерпеливый рой За жертвой кинулся с ужасными словами.

Здесь не только пушкинская память о Карадаге, увековеченная на полях «Евгения Онегина», но и предчувствие волошинского образа Карадага как разбитого стеклянного Арарата: «Как взорванный готический собор...».

Таким образом, и маргинально-визуально, и заувалированно-словесно воплощенный Пушкиным Карадаг-денотат — не менее важный таврический полюс, чем явно воспетый денотат Аюдаг. Но и оставивший равнодушным Чатырдаг, если верить «Отрывку из письма к Д.», тоже сыграл свою роль в становлении пушкинского таврического космоса. Обитатели Карадага были извлечены отчасти и из чатырдагских пещер, в которые заглядывал Бобров:

Спускается обширна бездна, Во мрачный ужас облекаясь, А царство ада, — Аргемыш, До неизвестной глубины, Где вечна ночь престол воздвигла, Где суеверье грубых Скифов Бесов жилище полагает...

Приведем еще один отрывок из Боброва, выражающий особое напряжение метафизированной повседневной природной драмы:

Как тамо протяжен мелькает Сквозь раздвоенный верх утеса В пылинки воплощенный луч? Он тянется, как тонка нить, Блистающая ярким златом; Но ударяясь в косогор Отсверкивает на другом. Каким он беглым златом реет В остроконечии утеса? Как он играет в рдяном свете На стропотном скалы конце, — Мерцает, — гаснет, — умирает? Так жизнь — как слабая свеча, Или как тонкий пар в лучах Средь игр дрожит, — и погасает. Но в стропотной груди его Друзья, — Геенна страшна ржет!

Пляшущие бесенята на страницах рукописи «Онегина» — иллюстрация такого «ржания». Может быть, одновременно и

культурно-идеологического «ржания» над ниспровергаемым стилем Боброва. Вспомним весьма саркастический пассаж о С.Боброве из «Видения на берегах Леты» К.Батюшкова, с цитированием одной его строки:

«Кто ты?» — «Я — виноносный гений. Поэмы три да сотню од, Где всюду ночь, где всюду тени, Где роща ржуща ружий ржот».

И, следует отметить, ввергнутый таким образом в литературную преисподнюю «Бибрис» по-своему отомстил своим обидчикам. Пушкину, правда, не столь жестоко, как Батюшкову. 14-летний Пушкин-лицеист так приложился к «антибобровиане» в «Монахе»:

И снова бес монаха соблазнять, Чтоб усыпить, Боброва стал читать.

(1,12)

Строки последней песни «Онегина», казалось бы, не имеют какого-либо отношения к Боброву.

Как часто по брегам Тавриды Она меня во мгле ночной Водила слушать шум морской, Немолчный шепот Нереиды, Глубокий вечный хор валов, Хвалебный гимн отцу миров!

(5,166-167)

Однако, получается, что Муза-нереида, днем представавшая поэту во всей своей красе, по ночам предпочитала... читать поэту вслух Боброва, создателя таврических «гимнов». И это не усыпляло…

«Сильное впечатление», по словам Пушкина, оставил Георгиевский монастырь. «Мифологические предания», связанные с расположенными неподалеку развалинами храма Дианы, оказались «счастливее <...> воспоминаний исторических; по крайней мере тут посетили меня рифмы, я думал стихами. Вот они.

К чему холодные сомнения? Я верю; здесь был грозный храм, Где крови жаждущим богам Дымились жертвоприношенья <...>»

(8, 438)

Пушкин в этих строках выказывал несогласие с сомнениями И. М.Муравьева-Апостола о местоположении капища Девы именно здесь, выраженные им в его книге «Путешествие по Тавриде в 1820 году». Однако, полемизируя с Муравьевым-Апостолом, Пушкин «думал стихами» — Боброва. Как отметил С.А.Фомичев, именно бобровские строки о «дружбе торжестве», «страшном храме», «дымящемся жертвеннике» были вольно или невольно заимстовованы Пушкиным при написании своего стихотворения «Чедаеву» (1824). К сожалению, эта реконструкция С. Фомичева сопровождается дежурными оговорками, что «в целом грандиозное здание "лиро-эпического песнетворения" было, конечно, уродливым»^clvii (уместней было бы указать на специфический характер эстетики преромантического барокко).

Находясь в Молдавии, Пушкин настойчиво просит брата Льва прислать ему «Тавриду» Боброва (письма от 27.07.1821 и 24.01.1822) — читать эту книгу вслух больше было некому, а затем в письме к П.А.Вяземскому (11.11.1823) высказывает желание у Боброва «что-нибудь... украсть» (13, 80). Очевидно, что просьба, хоть и с задержкой, была выполнена. Пушкин получил именно «Тавриду», первое издание поэмы. Об этом свидетельствует заимствованное из Боброва и несколько измененное имя героини «Бахчисарайского фонтана» — Зарема (для рифмы с «гаремом»; у Боброва была — Зарена).

«Недостаток плана не моя вина, — давал Пушкин оценку своему "Бахчисарайскому фонтану" в письме А.А.Бестужеву 8.02.1824. — Я суеверно перекладывал в стихи рассказ молодой женщины» (13, 88). В последнее время у литературоведов появилась тенденция рассматривать подобные намеки (равно как и всю легенду «утаенной любви») как литературную мистификацию. Однако намечается любопытная параллель между мотивами «усыпительности» Боброва и желанием у него «что-нибудь украсть» — и мотивами намека и сокрытия предмета таврической страсти. В итоге позаимствованная было для «Бахчисарайского фонтана» строка бобровской «Тавриды» «Под стражею скопцов гарема» превратилась в «Под стражем хладного скопца», в итоге оставшись в черновом варианте. Пушкин стал «думать» стихами Боброва подсознательно. Разговорчивая же молодая женщина с ее сочетанием распахнутости и начитанности превратилась в Нереиду.

Вполне возможно, отметим одну книговедческую загадку, что экземпляр читаемой Бобровым «Тавриды» там и остался — то ли в Молдавии, то ли в Одессе. Из библиографического описания

Б. Модзалевского «Библиотека А. С. Пушкина» известно, что в книжном собрании поэта, наряду с другими книгами С. Боброва, имеется экземпляр «Херсониды» второго издания произведения (без каких-либо помет). Но Пушкин явно заглядывал и в эту книгу, прежде чем вывел строку из «Путешествия Онегина»: «С Атридом спорил там Пил ад».

Дело в том, что в «Тавриде» история Ифигении и ее встречи-узнавания с братом передана от лица рассказчика. Никакого спора при этом не было.

Я здесь хочу поведать вам, Какое дружбы торжество Единожды в сем страшном храме Открылось от ведомых к жертве.

В «Херсониде» же разыгрывается настоящее представление в лицах, получается вставная классицистская драма. Орест и Пилад тут именно спорят, рассказывая друг другу о вспыхнувшей у каждого из них влюбленности к еще не опознанной гречанке и именно масштабом приносимой жертвы доказывая друг другу свое право на жертву ради друга, пока Ифигения не разрешила «решимость нерушиму дружбы». Пушкин предпочел отозваться об этом споре короткой «таврической» строкой.

А ранее П. Морозов установил, что Пушкин «думал стихами» Боброва и в VII главе «Евгения Онегина»^clviⁱⁱ. В «Тавриде» Бобров обращается к возлюбленной (поменяв потом в «Херсониде» ее имя, там она уже Сашена).

О миловидная Зарена!

Все звезды в севере блестящи,

Все дщери севера прекрасны;

Но ты одна средь них луна,

Твои небесны очи влажны

Блестят — как утренние звезды;

В твоих живут ланитах алых

Улыбки нежные весны;

А розовые поцелуи

В устах любезных расцветают,

Но грудь — о Скромность, — помоги!

В «Онегине» читаем:

У ночи много звезд прелестных, Красавиц много по Москве, Но ярче всех подруг небесных

Луна в воздушной синеве.

Но та, которую не смею

Тревожить лирою моею,

Как величавая луна

Средь жен и дев блестит одна.

С какою гордостью небесной

Земли касается она!

Как негой грудь ее полна!

Как томен взор ее чудесный!

Но полно, полно, перестань,

Ты заплатил безумству дань.

(6,161—162)

Под покровом вечерних сумерек у Боброва природный пейзаж оборачивается мифологическим и метафизическим:

В то время шествуем ли в роще? Идем ли по полям земным? Идем ли на холмы кладбища? — Там слышим воздыханье мира, Там зрим развалины его, И сгнивший механизм его. Здесь зрим источенные мышцы И ноги лже-бессмертных Марсов.

Пушкин с ностальгическим сожалением вспоминает в «Путешествии Онегина», констатируя демонстративное «понижение» своих жизненных идеалов (и никто пока не соотнес эти строки с Бобровым):

В ту пору мне казались нужны Пустыни, волн края жемчужны, И моря шум, и груды скал, И гордой девы идеал, И безыменные страданья...

(6, 200)

Х. Блум в своей работе «Страх влияния» призывает «потушить огни определений, чтобы найти отождествления, которые заменят сгнившие имена, не обеспечившие контекст одиночества». В творчестве «сильных поэтов» кеносис (термин, который Блум заимствовал из рассказа св. Павла о том, как Христос «умаляет» себя от Бога до человека, означающий «опустошение», в одно и то же

время «отменяющее» и «изолирующее» действие воображения) — это шаг ревизии, при исполнении которого «опустошение» или «отступление» имеют место по отношению к предшественнику. «"Опустошение" — это освобождающая непоследовательность, дающая возможность появления такого стихотворения, которое сделало бы непозволительным простое повторение вдохновения или божественности предшественника. Отмена силы предшественника в ком-то служит также и для того, чтобы "изолировать" "я" от позиции предшественника, и сохраняет позднейшего поэта от превращения в табу в себе и для себя"»^clix.

Эту работу неплохо было бы издать вместе со статьей «правнука» Семена Боброва (если воспользоваться данным Бибрису определением как «прадедушки современных великих-безликих стихокопателей» — символистов) Сергея Боброва «Заимстования и влияния» (1922). Согласно изложенной в этой статье концепции, влияния — это зачастую бессознательный процесс, тогда как заимствования — сознательный путь наименьшего сопротивления, каковым шел Пушкин в использовании наследия Семена Боброва, переложения его пятистопных строф в четырехстопные (а сам Семен Бобров — путем стихотворного переложения прозаических описаний П.Палласа). Но заимствования по ритму тоже могут осуществляться бессознательно, в самый разгар вдохновения. Бобров-символист отзывается о Боброве-шишковисте как о «странном и нелепом авторе», признавая, впрочем, у него обилие строк, которые вполне можно было бы еще «украсть», явно завидуя строке «И розовые поцелуи»^clx.

Навыки крымского научного реализма И.М.Муравьева-Апостола, как попытался объяснить позднейшие нотки ностальгии по Крыму у Пушкина С.Адрианов, оказались школой для реализма эстетического, вскрывающего в мире прошедшей и настоящей действительности новые богатые материалы для поэтического созерцания и художественной обработки (с поправкой на С.С.Боброва, добавим от себя в свете всего вышесказанного). «И когда, в свете новых своих настроений и художественных исканий Пушкин <...> оглянулся и сравнил с ее (книги Муравьева-Апостола, но также и Боброва. — А. Л.) содержанием скудный багаж, вывезенный им самим из Крыма, ему стало жалко и обидно за то, что он упустил столько возможностей, не с того конца и не с тем приемом подойдя к Крыму. Теперь, конечно, он и сам воспринял бы Крым иначе, — отсюда тяга еще раз побывать там, чтобы по-настоящему взять то, чего он не взял в первый раз»^clxi.

«Что если б ты заехал к нам на Юг нынче весною? — писал Пушкин П.Вяземскому из Одессы 20.12.1823, имея в виду

намечавшуюся поездку на пышное новоселье, которое устраивал в Гурзуфе М.Воронцов, ставший владельцем дома Ришелье. — Мы бы провели лето в Крыму, куда собирается пропасть дельного народа, женщин и мужчин. Приезжай, ей-богу веселее здесь, чем у вас на Севере». (13,83). Однако в следующем году отношения с Воронцовым испортились и поездка эта как будто бы не состоялась (хотя есть и другая, приводимая в приложении, версия Д.С.Дарского).

Дальнейшая эволюция его творчества, если продолжать ссылаться на любопытную схему С. Адрианова, привела автора «Кавказского пленника» и «Бахчисарайского фонтана» к созданию «Бориса Годунова», «Капитанской дочки», цикла произведений, посвященных Петру. И путешествовать поэт научился иначе, чем путешествовал он по Крыму. «К концу того же десятилетия недолгая поездка в Малую Азию позволила ему не только написать "Путешествие в Арзрум", но и пророчески понять, а поняв сделать материалом для художественного отображения процесс, назревавший в Оттоманской империи и лишь в наши дни развернувшийся в тех самых формах, какие предвидел Пушкин еще тогда ("Стамбул раздавят, но не таков Арзрум, т.е. Анатолийская Турция")».

В «Путешествии в Арзрум» предпочтения мифологическим, а точнее бы сказать, историософским преданиям выражены более четко. «Я столь же равнодушно ехал мимо Казбека, как некогда плыл мимо Чатырдага». (8, 452). Но к другой, окутанной не только природным туманом горе, и отношение другое.

«"Что за гора?" — спросил я, потягиваясь, и услышал в ответ: "Это Арарат". Как сильно действие звуков! Жадно глядел я на библейскую гору, видел ковчег, причаливший к его вершине с надеждой обновления и жизни, — и врана и голубицу излетающих, символы казни и примирения...» (8, 463).

Как отмечает М.Гринлиф, сопоставляя крымское и кавказское путешествия Пушкина, «пространство становится здесь показателем времени, а структура произведения заставляет читателя воспринимать его как пространство текста и как результат писательской манеры»^clxⁱⁱ. Если образы первого из них в конечном счете все же воплотили свободу духа в заточении, то все достоинства второго привели к противоположным результатам. «Вместо широких просторов, приключений и воспоминаний молодости Пушкин попал в перенасыщенное литературной публикой пространства ориентализма. Пытаясь бежать от России и современности, он обнаружил невозможность "обращения" в другую культуру, в чужую землю, иной образ мысли: любая

преодоленная граница исчезает, уже не является таковой, тогда как постоянно открывающиеся новые просторы не оказывают сопротивления, что порождает своеобразную клаустрофобию». При этом пророческое видение было обращено не только и не столько на Турцию (как это точно заметил С.Адрианов). Его как будто бы уточняет американская исследоватешльница: «Для имперской миссии, о которой повествует "Путешествие в Арзрум", скрытая в тексте историческая ирония такжеоказалась сокрушительной: завоевывая Восток во имя Западной цивилизации, Россия сама может оказаться по ту сторону границы, вне современной исторической системы христианской Европы»^clxiii.

Пушкин, по словам Г.Глебова, «смотрит на мир взглядом историка, а не натуралиста»^clxiv. Поэтому выход пушкинского творчества за романтические рамки сопровождался превращением мифологизированной Тавриды в реальный Крым давнего и недавнего прошлого. В статье «Об истории пугачевского бунта» иллюстрируется роль Крымского ханства в судьбе казаков-некрасовцев, в «Истории Пугачева» отмечается роль П.И.Панина во взятии Перекопа и Бахчисарая в 1736 году.

«Идея судьбы требует опыта жизни, а не научного опыта, силы созерцания, а не калькуляции, глубины, а не ума, — писал О.Шпенглер в книге "Закат Европы", самим российским названием своим (более точный перевод названия - "Гибель Запада") находящейся в своеобразной типологической симметрии к "Рассвету полночи" С.Боброва. — Есть органическая логика, инстинктивная, сновидчески достоверная логика всякой жизни, в противоположность логике неорганического, логике понимания, понятого. Есть логика направления, противостоящая логике протяженного <...> "Природа" не есть та картина мира, в которой реализуется судьба. Повсюду, где углубленный взгляд освобождается от чувственно-ставшего и, приближаясь к видению, вникает в окружающий мир и испытывает на себе воздействие первофеноменов, а не просто объектов, там выступает широкий исторический, вне- и сверхъестественный аспект <...>»^cl^xv. Бобров писал о несуществовании не отраженных в слове явлений природы (немоте «невоспетых рек»). Но если бы Ханский дворец в Бахчисарае не воспел Пушкин, который «наше все», то в годы борьбы с «татарщиной» в Крыму в прямом смысле исчезли бы и дворец, и само название «Бахчисарай». Реки следует не только воспевать, но и укрощать, о чем говорится в «Медном всаднике». Так Таврида стала топосом историоризации пушкинского взгляда. В связи с этим отметим любопытную параллель в эволюции пушкинского отношения к С.Боброву с историей позднейших

взаимоотношений Пушкина и С.П.Шевырева (Шевырки, как прозвали его представители тогдашнего демократического лагеря за верноподданичество и болезненное самолюбие). И теоретическим, и практическим стремлением к обновлению поэтического языка путем обращения к его истокам, хтонической дионисийской «тяжести недоброй», самими стихотворными образами («Из мрака смерти — свет живящий», «Здесь, как в гробу, грядущее видней», «Так сходят корни в глубь могилы / И там у смерти ищут силы») С.Шевырев является как бы типологическим воспроизведением фигуры С.Боброва (увы, разделяя и повышенную тягу последнего к спиртному).

По словам В. Топорова, С. Шевыреву были свойственны «максималистское понимание гармонии, гармонии как высшей примирительницы самых, казалось бы, непримиримых противоположностей» и, наряду с Баратынским и Тютчевым, работа на «дисгармонизацию русского поэтического языка»^clxvi. И Пушкин теперь относится к этому «функциональному Боброву» иначе, чем некогда к «Оригиналу», признавая его и как поэта, способного «оживить нашу дремлющую северную литературу» (письмо С. П. Шевыреву от 29.04.1830), и как ученого, исповедующего «историзм» и остро ставившего вопрос о современном состоянии русского языка («Что сделалось с российским языком! / Что он творит безумные проказы!»), и как критика, «заслуживающего доверенность просвещенного читателя». Такая высокая оценка, выражая, помимо прочего, движение Пушкина к Московскому тексту, была взаимной. «Прошу тебя дать следующий ответ Пушкину, — писал Шевырев М. Погодину 20.06.1830, отзываясь на призыв кумира, — его строки были электрическими в Риме; читать Пушкина — что-то неизъяснимо сладко, душевозбудительно; он мне прислал спирту русского против неги полуденной, ослабляющей нервы (еще до письма <он > дал искру; я в Риме лучше понял назначение России и Пушкина; скоро осмелюсь говорить ему об этом и об языке русском; это в скобках держи про себя»^clxvii.

Вскоре Шевыревым было написано стихотворение «Послание к А. С. Пушкину». Определяя роль Пушкина как «нашего депутата на европейском вече», при этом явно полемизируя с ним в призыве отучить язык от «суетных печалей», он задает масштабы русской языковой картине мира: «От белых льдов до вод, биющих в Крым…», - что в новых условиях воспроизводит формулу державинского «Памятника» «От Белых вод до Черных». Вместе с тем воспользуемся словами Р. Барта из цитированной выше статьи «Нулевая степень письма»: «Из сказанного видно, что создание современного шедевра стало попросту невозможным, ибо письмо

ставит писателя в безысходно противоречивое положение; одно из двух: либо его произведение наивно нацелено на соблюдение всех условностей формы — ив этом случае литература остается глухой к нашей живой Истории, а литературный миф оказывается непреодоленным; либо писатель ощущает всю широту и свежесть нашего мира, но, чтобы выразить их, располагает хотя и ослепительным в своем великолепии, но зато омертвевшим языком»^clxvi

4. ДВИЖЕНИЕ КРЫМСКОГО ТЕКСТА ПО СЛЕДАМ А.С.ПУШКИНА

Вслед за Пушкиным образ романтичного Крыма стала осваивать целая плеяда поэтов и художников, создавших перекликающуюся между собой отдельными частями галерею стихотворных и живописных описаний полуденного края. Алупке, к примеру, посвящает свою «Элегию» (1824) полузабытый представитель элегического романтизма В.И.Туманский, прибывший в Тавриду в качестве члена комиссии для разбора поземельных споров (каковые, кстати, отравили здесь жизнь безуспешно пытавшегося освоить свой «клочок земли в Крыму» П.Палласу).

Вот жизнь моя в стране, где кипарисны сени, Средь лавров возрастя, приманивают к лени, Где хижины татар венчает виноград, Где роща каждая есть благовонный сад.

В июне-июле 1825 года в состоянии творческого и душевного кризиса по Крыму путешествовал творец только что написанной комедии «Горе от ума» колеблющийся декабрист А.С.Грибоедов. Он так изобразил свое неожиданное жизненное и творческое состояние: «Нем, как гроб!»^clxix. Почти цитата из «Древней ночи Вселенной» Боброва: «Где кажда мысль, как нощь гробов»^clxx. Грибоедов очень надеялся, что природа юга и исторические достопримечательности дадут ему новое вдохновение. Заранее проштудировав всю известную тогда литературу древних и современных авторов о Крыме, до летописей включительно, он добросовестно изучал крымские древности, как и Пушкин, сопоставляя в «Дневнике» и письмах к С.Н.Бегичеву свои впечатления с «Путешествием по Тавриде» И. М. Муравьева-Апостола, но тщетно, - вдохновение не возвращалось: «Наехали путешественники, которые меня знают по журналам, сочинитель Фамусова и Скалозуба, следовательно

веселый человек. Тьфу, злодейство! Да мне не весело, скучно, отвратительно, несносно!..»^clxxi.

Тем внимательней он был, разочаровавшись в светском обществе, к конкретным деталям ландшафта, и из его наблюдений следует, что М.Эпштейн в аналогичных отмеченных выше сопоставлениях был не так уж не прав: «Очень доволен моим путешествием, хотя здесь природа против Кавказа все представляет словно бы в сокращении: нет таких грандиозных громад, снеговых вершин Эльбруса и Казбека, и ревущего Терека и Арагви, душа не обмирает при виде бездонных пропастей, как там, в наших краях. Зато прелесть моря и иных долин, Качи, Бельбека, Касикли-Узеня и проч. ни с чем сравнить не можно»^clxxⁱⁱ. В описании А.Грибоедовым Крыма проявилась невероятная наблюдательность и проницательность - с напоминающим С.Боброва энциклопедизмом перечисляя характерную растительность, он не упустил чрезвычайно редкие здесь заросли дикого винограда. В области археологии он сделал замечания, которые «далеко опережают значения современных ему, да и более поздних ученых»^clxxiii. Изучая археологические памятники вокруг Херсонеса, обмерив и зарисовав их, он сделал предположение, что остатки окружающих Херсонес каменных сооружений - бывшие пригородные помещения древних херсонитов, которые в форме клеток разделяли их поля. С несомненностью верность этого мнения археологи установили лишь более чем через сто лет, долго относя эти постройки к временам обороны Севастополя в период Крымской войны (1854-1855). Впрочем, типологический взор А.Грибоедова останавливался и на местных обитателях, отметив, что у них «не монгольские, и не турецкие лица» (и отвергнув мнение П.Палласа, «производивших от лигурийцев и греков»); крымский историк А.И.Полканов, вместе с М.А.Волошиным занимавшийся спасением памятников истории и культуры в Крыму, находит в наблюдениях А.С.Грибоедова подтверждение кавказской (аланской) версии происхождения крымских татар^clxxiv. Мы же отметим, что драматург совершенно закономерно привносил в описания приметы Московского, а не Петербургского текста: «Смотрю на дольные картины из-за промежутков скал, как из-за зубцов Кремля»^clxxv.

В том же 1825 году, что и Грибоедов, по Крыму путешествовал польский поэт Адам Мицкевич. Итогом этого путешествия стали его «Крымские сонеты», достойные войти в «Книгу рекордов Гинеса» по числу стихотворных и прозаических переводов на русский язык, количество которых с каждым годом продолжает увеличиваться.

О крымском путешествии Адама Мицкевича Р.Якобсон писал: «Это, по-видимому, единственный случай в истории литературы, когда путешествие, обогатившее мировую поэзию шедевром, было предпринято по инициативе полиции. Острота парадокса усугубляется еще и тем, что этот шедевр, "Крымские сонеты" Мицкевича, был обращен к его "спутникам путешествия", большинство которых находилось на службе у тайной полиции»^clxxvi.

Статья Р.Якобсона «Тайная осведомительница, воспетая Пушкиным и Мицкевичем» была впервые опубликована в 1937 году в Праге в журнале «Ludove noviny». «Филологический разведчик» обоих полушарий устанавливает наличие у поэта сознательного «валленродства», имея в виду героя поэмы Мицкевича «Конрад Валленрод», пошедшего на службу к тевтонским рыцарям с целью последующей измены и спасения родной Литвы от врагов (галицийский писатель И.Франко посвятил А.Мицкевичу брошюру «Поэт предательства и измены». Киев. 1899). То есть, в посвящении А.Мицкевича, вторит Р.Якобсону С.С.Ланда, видна осторожность конспиратора, умевшего «обманывать деспота»^clxxvii, обманывать весьма успешно, учитывая последовавшую в конечном счете благосклонность российских властей, позволивших ссыльному поэту отъезд за границу.

На политическое валленродство накладывается валленродство интимное. О многом говорит само перечисление участников этого путешествия. В первую очередь это, конечно же, его инициатор, одесская возлюбленная поднадзорного поэта, состоявшая на службе тайной полиции Урсула-Люси-Каролина Ржевуская-Собанская-Чиркович-Лакруа (1794-1885). Она, в частности, настояла на покупке своим многолетним любовником, попечителем Ришельевского лицея, к которому был прикомандирован Мицкевич, генерал-лейтенантом И. О. (Яном) Виттом яхты «Каролина» для морской части путешествия. Впрочем, возможно, тайным творцом этого путешествия был сам Витт, личный агент императора, который поручал Витту еще в 1819 году проникнуть в «густую завесу мрака, злодеев скрывающего» (что он, с помощью Собанской, и осуществил в 1825 году, раскрыв планы Южного общества декабристов и польских заговорщиков, для чего Мицкевич использовался как приманка).

В последние годы исследователи, однако, обращают внимание на сложность и неоднозначность подозрений Собанской в шпионаже. В частности, Л.А.Краваль демонстрирует опыт своеобразной филологической контрразведки. «Бездоказательное свидетельство Ф. Ф. Вигеля о том, "что Витт употреблял ее и сериозным образом, что она <...> писала тайные его доносы, что

потом из барышей поступила в число жандармских агентов", в сущности, лишь квинтэссенция слухов и догадок. Собственные же ее утверждения о заслугах перед правительством немного стоят, так как именно она пыталась отвести от себя обвинения в противоправных действиях. Николай I, которому нельзя отказать ни в ясности ума, ни в проницательности, не доверял ей. "Она самая большая и ловкая интриганка и полька, которая под личиной любезности и ловкости всякого уловит в свои сети, а Витта будет за нос водить в смысле видов своей родни", — писал царь И. Ф. Паскевичу. И еще: "Долго ли граф Витт даст себя дурачить этой бабой, которая ищет одних только своих польских выгод под личной преданностью и столь же верна г. Витту как любовница, как России, быв ей подданная?"»^clxxviii. Во всяком случае, достоверно известно, что Собанская через Витта спасла Мицкевича от новых преследований в обстановке массовых арестов и сделала возможным его отъезд за границу, так же, как способствовала вызволению из ссылки в Михайловское Пушкина.

Таким образом, в обращении «товарищам путешествия по Крыму» можно прочесть и иронию, связанную с «валленродским» чувством нравственного превосходства, и «партизанское» обращение персонально к К.Собанской со скрытой попыткой выделить ее из числа других «товарищей». Но посвящение заключает в себе и «валленродство» эстетическое, и Мицкевич, действительно, по завершению работы над своим самым эстетически совершенным и замкнутым шедевром был благодарен своим спутникам за вольное или невольное сотворчество, кем бы они не были, питаясь как экзотичными образами, так и энергией отталкивания от спутников. Не исключено, что в посвящении содержится и некоторая доля эстетического вызова, как явным эстетическим вызовом жаждущему революционных призывов общественному мнению, которому Мицкевич позже с лихвой вернет долги, была сама сонетная форма, способная, по признанию самого Мицкевича, «убить поэта», во всяком случае, требующая от автора особенной сосредоточенности на форме.

Аллах ли там, среди пустыни Застывших волн, воздвиг твердыни, Притоны ангелам своим?

В сонете I «Аккерманские степи» повозка поэта вплывает в пространство «сухого Океана», в обманчивой тишине которого, среди слегка волнующихся нив, разлива цветов и островов бурьяна поэт тщетно пытается расслышать родной голос из Литвы. Этот

образный концентрат — «сухой океан» — растворяется в сонете II «Штиль», где вода разыгрывается в тихом лоне, как невеста, которая просыпается в грезах о счастье, вздыхает и засыпает вновь. Но поэт прозревает, — нет, не грядущую неизбежную бурю, а подводного «полипа», именно во время бурь дремлющего, а в тишине развевающего длинные рамена. В глубине мысли тоже есть «гидра воспоминаний» (в последнее время переводчики склонны заменять самовосстанавливающуюся «гидру» «змеей»), спящая во время бедствий и бури страстей, но вонзающая в сердце поэта когти, когда оно спокойно. Вот — сонет III «Плавание» — буря не буря, но шум усиливается, толпятся «внешние» морские страшилища, матрос вбежал по лестнице на мачту, распростерся и повис в невидимой сети, как паук, стерегущий движение ткани. Поэт говорит, что его дух парит полетом мачты среди бездны, воображение вздувается, как парус. Нельзя не отметить и невольное самоотождествление поэта с моряком, который, презирая опасности, расставляет улавливающие сети стихиям.

Буря из одноименного сонета IV («Буря») оборвала паруса и образные паутины, на влажные горы волн вступил и направился к судну сам Гений смерти. Это знаменует момент высшего прозрения путника-созерцателя: «Счастлив, кто утратил силы, или кто умеет молиться, или знает, кому сказать "прости"» (пер. Петра Вяземского, 1827). Д.П.Иваницкий полагает, что образы «Бури» повлияли на стихотворный отрывок А.Пушкина «Осень» (1833)^clxx^ix, помещающий управляемую бурю во внутренний мир: И мысли в голове волнуются в отваге, И рифмы легкие навстречу им бегут, И пальцы просятся к перу, перо к бумаге, Минута - и стихи свободно потекут. Так дремлет недвижим корабль в недвижной влаге, Но чу! - матросы вдруг кидаются, ползут Вверх, вниз - и паруса надулись, ветра полны: Громада двинулась и рассекает волны.

В то же время исследователь отмечает аналогии этих строк и с отрывком из «Херсониды» С.Боброва.

Но там, на лоне волн носясь, Корабль, как легкая кора, Стократно черпает и пьет Закринами горьку бездну; Там отроки, цепляясь крепко, Бегут то вниз, то вверх по вервям, Главой касаясь волн гребням. От ужасов таких ревущих,

Мне мнится, смерть сама б проснулась;

Но отроки сии отважны

Иль спят спокойно, иль играют,

Надеждой усыпленны в бурях.

Эти образы «сухого океана» и морской бури, по наблюдению Д.П.Ивинского, проявились в картине степного бурана в «Капитанской дочке» (1836): «Это похоже было на плавание судна по бурному морю»^clxxx.

Вернемся к «Сонетам». Волны отступают, проявляются руины -камерные, отмеченные валтасаровой росписью стен, как в бахчисарайских сонетах VI - IX, ментально-феноменологические, как в сонете X «Байдары», где в разгоревшемся оке поэта, как в разбитом зеркале, мелькают привидения лесов, долин и скал. Сами по себе они не способны утопить вновь пробуждающуюся гидру-мысль без того, чтобы самому не броситься в волны прибоя, и, наконец, сущностно-бытийные, онтологические, как в сонете XV «Дорога над пропастью в Чуфут-Кале».

Там, где принято доверять рассудок ногам коня, проводник-мирза предостерегает не заглядывать в бездну, разверзшуюся под ногами, о дно которой, как в кладезе Аль-Каира, взор не ударится о дно, а неосмотрительно опущенная туда мысль может, как якорь, брошенный с мелкой ладьи в неизмеримость, опрокинуть в хаос всю ладью. Пилигрим все же заглянул и увидел там, сквозь щель мира такое, о чем можно поведать лишь после смерти, потому что на языке живущих нет для этого выражений.

Уже одним из первых исследователей «Крымских сонетов» отмечено, что дуализм/диалог Мирза - Пилигрим представляет собой одну из самых ярких сторон сонетов^clxx^xi. Первоначально, в альбомной записи, путешественник из дальних стран не противостоял местному жителю Мирзе. Лишь позднее, уже в Москве, у поэта сложился взгляд на себя как на странника-пилигрима, идущего к высшей цели. В то же время можно отметить и сопоставить некоторые конкретные образные переклички в этом диалоге. И. М. Муравьев-Апостол в «Путешествии по Тавриде в 1820 году», настольной книге Мицкевича во время работы над «Крымскими сонетами», описывает эпизод своего пребывания в окрестностях Караимской Палестины Чуфут-Кале: «Мы пристали в доме почтенного здешнего помещика Мемен-Мурзы»^clxxxii. Но, может быть, Мицкевич имел в виду и Мурзу из вставной философской части описательной поэмы С.Боброва «Таврида», где Мурза, правда, не поучает, а является учеником более умудренного паломника Шерифа (т.е. С.Бобров с его цитируемыми выше

образами своеобразного «сна на море», молитвы в бурю, напрямую, а не через посредничество А.Пушкина, повлиял на А.Мицкевича).

Все же наиболее вероятно, что под образом Мирзы Мицкевича выступает сам Пушкин, раньше него побывавший в Крыму, раньше добившийся расположения Собанской, а позже художественно оспоривший валленродство в поэме «Полтава» и ее герое Мазепе.

Как обращает внимание Л. Краваль, первый рисунок Собанской рукою Пушкина сделан в рукописях начала 1821 года. «В одной половине тетради Пушкин переписывает поэму "Кавказский пленник" — набело, в другой — в это же самое время — начинает разрабатывать замысел "адской" поэмы, "озаглавив" ее виньонеткой, изображающей в овальной раме бал у Сатаны <...> На смежном листе набросаны стихи:

Вдали тех пропастей глубоких, Где в муках вечных и жестоких.

Где слез во мраке льются реки, Откуда изгнаны навеки Надежда, мир, любовь и сон, Где море адское клокочет, Где, грешника внимая стон, Ужасный сатана хохочет.

Здесь же, посреди всяческой чертовщины, рядом с зарисовкой

f»l YYYIt I

ведьмы на помеле, — это лицо»

Вот оно, предчувствие крымской пропасти-щели Мицкевича в обществе Собанской, которые чреваты гибелью и межличностным, и межнациональным единствам. Предчувствие — и направленное вовнутрь предостережение.

Впрочем, польский поэт проявил большую выдержку как при самом заглядывании в бездонную крымскую расщелину, так и после. Даже в условиях перевернутого мира, когда море выглядит как обрушившиеся небеса, а туча оказывается плавающим в бездне островом (сонет XVI «Кикинеиз») с огненной лентой молнии на челе, Мирза бесстрашно перепрыгивает бездноподобное ущелье. У Мицкевича крымские образы— лишь художественная рамка для душевных переживаний, тогда как Пушкин в крымских стихах создавал картины окружающего мира, порою лишенные рам. Свое увлечение Собанской Мицкевич переживал более критично и отстраненно. Как писал он в крымском, но оставшимся за пределами «Крымских сонетов» «Ястребе»: «Сама в опасности, другим расставляешь сети». При этом поэт, подразумевая себя, призывал

быть милосердным к заброшенному бурей на палубу корабля ястребу. Самые страстные и откровенные признания Пушкина обращены к Собанской.

«Сегодня 9-я годовщина дня, когда я вас увидел в первый раз. Этот день был решающим в моей жизни.

Чем более я об этом думаю, тем более убеждаюсь, что мое существование неразрывно связано с вашим; я рожден, чтобы любить вас и следовать за вами — всякая другая забота с моей стороны — заблуждение или безрассудство; вдали от вас меня лишь грызет мысль о счастье, которым я не сумел насытиться. Рано или поздно мне придется все бросить и пасть к вашим ногам. Среди моих мрачных сожалений меня прельщает и оживляет одна лишь мысль о том, что когда-нибудь у меня будет клочок земли в Крыму. Там я смогу совершать паломничества, бродить вокруг вашего дома, встречать вас, мельком вас видеть...».

«Дорогая Эллеонора, позвольте мне называть вас этим именем, напоминающим мне и жгучие чтения моих юных лет, и нежный призрак, прельщающий меня тогда, и ваше собственное существование, такое жестокое и бурное, такое отличное от того, каким оно должно было быть. — Дорогая Эллеонора, вы знаете, я испытал на себе все ваше могущество. Вам обязан я тем, что познал все, что есть самого судорожного и мучительного в любовном опьянении, и все, что есть в нем самого ошеломляющего...» (14, 62—64).

Этим же годом датированы и эти обращенные к Собанской пушкинские строки:

Что в имени тебе моем?

Оно умрет, как шум печальный

Волны, плеснувшей в берег дальний,

Как звук ночной в лесу глухом.

«В нашем случае, — можно откомментировать движение крымской образной паутины Мицкевича словами немецкого философа Эрнста Блоха, — говоря о власти испытания и очищения простого критически плодотворного самопонимания, выпадение является самым поучительным. И сначала как негативно-органическое, именно благодаря тому, что плод человеческий уже имеет в этом свою органически-отсутсвующую установку в соответствии с дарованием. В этом отношении установка не может быть "переделана", она может быть "разбужена" посредством заказов, "становится одаренностью" с помощью этих заказов со стороны соответствующего общества, но не может заменяться и направляться. Здесь сила собственного духовного зрения как

однажды органически предданного имеет свои границы. Позитивно-органическая установка иногда имеет свои границы в суровом климате, еще хуже — в узком или эпигонском характере времени, в котором появляется плод человеческий с богатым приданым. Так, в узком ограничении обнаруживают себя слишком рано или слишком поздно рожденные таланты, большие моменты в мелком поколении, сплошные изгнанные Ифигении, ищущие душой свою Грецию — и хиреющие при этом. Подобное происходит и тогда, когда очень специфическое дарование попадает во время, отмеченное, однако, совсем другим вкусом: что делала бы моцартовская сущность во времена романского стиля или грюневальдская во времена рококо? Просветленному зрению — единственному, интересующемуся целью истинного Смотрения, принадлежит непременно то, что оно может увидеть свет мира не как негостеприимный минус, а как помогающий свет»^clxxxiv.

«Крымские сонеты» Мицкевича — пример художественного «выпадения» из системы «заказов».

«Поскольку мир не готов, — писал Эрнст Блох, — и находится в таком длящемся экспериментальном свойстве своей еще истинно не выделившейся (herausprozessierte) сущности, постольку аллегории-значения и символы-значения принимают участие в совершенно объектном характере цели или характере Далее-значения мировых состояний и гештальтов»^clxxxv.

Эти слова являются лучшим комментарием к наполненному наибольшей «самодвижущейся» социальной остротой, при всей своей историософичности, сонету XVII «Развалины замка в Балаклаве». Мицкевич повествует о развалившихся в беспорядочных обломках замках, украшавших и стороживших оказавшийся неблагодарным к ним Крым, в которых, как в черепах великанов, гнездятся гады или человек презреннее гада.

В данном случае, как и ранее, мы пользуемся буквальным, с налетом архаичности, прозаическим переводом Петра Вяземского, позволяющим в наибольшей степени прояснить вложенный самим Мицкевичем в «Крымские сонеты» смысл. Однако в этих строках и сам Вяземский заменил более емкое в весьма диалектичной изменчивости своей определение «подлее» (podlejszy) на более одномерное «ничтожней», что, вслед за ним, стали делать и другие переводчики (с вариациями «хуже», «презренней» и т. д.). Конечно, в этом художественно-переводном самодвижении внесено и множество художественных находок. Так Крымский текст стал, по выражению П. Вяземского, «невольной, но возвышенной стачкой гениев»^clxxxvi

Идею «космического» пейзажа, разрабатывавшуюся поэтами-любомудрами (в частности, С.П.Шевыревым) попытался на крымском материале воплотить А.Н.Муравьев.

Его четвертая (после С.С.Боброва, К.Н.Батюшкова и А.С.Пушкина, если не считать «Путешествие по Тавриде в 1820 году И.М.Муравьева-Апостола) «Таврида» (1827) представляет собой сложное переплетение одического пейзажа с сильной оссианистической окраской и преромантического «идеального ландшафта». Впрочем, основной признак ее жанра, как отметил Ю.Манн, - не предмет описания, но их строгая организация вокруг авторского «я», вокруг которого фокусируются воспоминания о дружеском круге, пирах, городских и сельских картинах московской и петербургской жизни, мечтания о любви и эпикурейская философия. «Это весьма слабое и подражательное произведение интересно тем, что оно словно стремится после "Бахчисарайского фонтана" Пушкина вернуть таврическую тему в русло традиционной описательной поэмы»^с ^vu. В то же время, как считает Н.А.Хохлова, исследователи несколько преувеличивали роль «Бахчисарайского фонтана» А.Пушкина как источника этой «Тавриды». Непосредственно предшествоали появлению этого произведения «Крымские сонеты» А.Мицкевича, и это проявилось в их структурном сходстве. Как и «Крымские сонеты», «Таврида» А.Муравьева состоит из двух частей - описательной поэмы и цикла лирических стихотворений. Особый интерес представляет собой одическое пространство этой «Тавриды». «Под одическим пейзажем (или "одическим пространством") мы подразумеваем такую художественную ситуацию, когда объектом "созерцания" лирического героя является грандиозная пейзажная картина или даже все мироздание, которое он обозревает во всей его целостности с некоей высшей точки. При этом "предметами" описания становятся такие пейзажные доминанты, как горы, моря, леса и проч. Пейзаж не детализируется; поэта интересует не частное, а целое, и даже не пейзаж как таковой, а та идея, для раскрытия которой он служит фоном, отправной точкой»^clxxxviii. При этом исследовательница почему-то полностью отрицает влияние С.Боброва на пейзажную лирику А.Муравьева, хотя, цитируя стихотворение последнего «Чатырдаг», и воспроизводит сам бобровский маршрут:

Взойдите на шатер Тавриды,

Оттоле - удивленый взор Пустынные обнимет виды

И цепи неприступных гор ….

В стихотворении «Ялта» автор, используя прием олицетворения, раскрывает диалектику взаимоотношений природных «полюсов» -гор и долин.

Вокруг нее - ночные горы

Стоят завистливой стеной, Невольно возвращая взоры

На дно долины золотой; Она, глубоко в отдаленьи,

Втеснилась в сердце мрачных гор, -Как первой страсти спечатленье, Как первый совести укор.

Н.А.Хохлова видит в пространстве этих пейзажах

предвосхищение тютчевского «космоса»^clxxxix. Но эти предвосхищения отмечены и в поэзии С.Боброва, элементы которой были, по словам Л.В.Пумпянского, «переходными от "ужаса" Державина к "хаосу" Тютчева»^cxc. При этом Н.А.Хохлова верно замечает, что если Ф.И.Тютчев оставался скорее язычником, то А.Н.Муравьеву свойственна доминирующая как над поэтическим, так и над философским началом ортодоксально-православная позиция^cxci. Что и получило позже у него развитие уже не в поэзии, а в жанре «духовных путешествий».

Глава 4 МЕЖДУ СИМУЛЯКРОМ И НАДРЫВОМ

В развивающемся в первой трети XIX века параллельно с Крымским Итальянском тексте топоним «Италия», по наблюдению С.Л.Константинова, становится не указанием на конкретную историко-географическую реалию, но прежде всего знаком особого художественного пространства, содержащего в себе, наряду с территориально-географическими признаками, и признаки внепространственных категорий^cxcii.

Подобно Тавриде, «Италия» выступает как цель романтического бегства лирического персонажа, адекватная его устремлениям. Особая топика «итальянского текста» - с одной стороны, условный пейзаж с вечно голубым небом, лаврами и кипарисами (топоним мог и не быть назван), с другой - достаточно четко фиксированный круг культурных образов, связанных с историей и культурой Италии -звучание «Тассовых октав» и «дыхание пламени чувств» в картинах Рафаэля и Тициана (при том, что крымский ландшафт имеет и свою выразительную и своеобразную иконографию).

100

Условность обеих пейзажных идеальностей порой вела к путанице. Так, стихотворение С.Я.Надсона «На юг, говорили друзья мне, на юг…», написанное в Италии, было включено А.И.Маркевичем в антологию «Крым в русской поэзии» (Симферополь, 1897). Вероятно, причиной знаковой ошибки послужило довольно «крымское», придающее ценностную амбивалентность завершение стихотворения, в котором в «свадебном хоре» морского прибоя вдруг зазвучали «иные, суровые звуки», в которых ощутимы «громы вражды, затаенный разлад, // Угрозы, и стоны, и мука!»^cxciii. Образ же «Италии» привычно воспринимался более однозначно светлым.

Наряду с поэтическим и идущим с ним рука под руку прозаическим развитием темы Тавриды по-своему поучительна и весьма оригинально проявившаяся критическая — вынужденно органическая — крымская «Одиссея» основоположника отечественной критики В.Г.Белинского.

В 1846 году, за два года до смерти, в промежутке между уходом из «Отечественных записок» А.А.Краевского и приходом в «Современник» Н.А.Некрасова и И.И.Панаева, Белинский сопровождал гастролировавшего по южным городам актера М.С.Щепкина. Постоянный адресат Белинского в это время А.И.Герцен, которого критик предупреждает в письме из Одессы от 4.07.1846: «Мои путевые впечатления, собственно, будут вовсе не путевыми впечатлениями, как твои "Письма об изучении природы" — вовсе не об изучении природы письма. Ты сам знаешь, что и много ли можно сказать у нас о том, что заметишь и чем впечатлишься в дороге. Итак, путевые впечатления у меня будут только рамкою статьи, или, лучше сказать, придиркою к ней. Они будут состоять больше в толках о скверной погоде и еще сквернейших дорогах»^cxciv.

Вот как «статейно», но и «внерамочно» описывает Белинский свой приезд в столицу Тавриды в письме к жене М. В. Белинской (4—5.09.1846): «Августа 26 отправились мы из ужасного Херсона в Симферополь. Этот переезд был бы переходом из ада в рай (вспомним схожие выражения у "Первого поэта Тавриды" С. Боброва. — А. Л.), если бы не одно обстоятельство. Августа 24 я заболел сильным припадком геморроя, которых у меня никогда не бывало. Сделалось огромное раздражение в заднем проходе — вышла огромная шишка. На другой день хуже. Началась, по сочувствию, задержка мочи, от которого частично освободился только посредством страшного спазматического жиления. Во время ложных позывов на низ (а слабило меня только кровью), дело дошло

101

до того, что я позвал доктора, который, к несчастью, узнавши, что из меня вышло довольно много крови, не решился поставить мне восемь пиявок. Я однако поставил одну лишнюю; но все-таки нужно было, по крайней мере, 20, если не 30, а уж не 90. Однако ж это несколько облегчило меня, и поутру, в понедельник, в семь часов, мы поехали, сперва водою (14) верст, а потом на лошадях. Ехать мне было довольно сносно; приехали мы во вторник часа в два. Черт меня дернул пойти с Михаилом Семеновичем в турецкую баню, с холодным предбанником. Мы приехали в пыли невыразимой и грязи, как свиньи. Должно быть, я тут простудился. Короче: в пятницу мною овладело бешенство — хоть на стену лезть. Тогда наш доктор велел мне поставить 20 пиявок. После этого, со дня на день, мне становится все легче и легче <...>»^cxcv.

Диссертант, безусловно, сознает некоторую рискованность помещения здесь еще одного малоизвестного письма Белинского к Герцену, написанного уже в Симферополе 6.09.1846. Однако иначе не обосновать не только глобальную всероссийскую, но и истинно оруэлловскую региональную крымскую социально-политическую, антиутопическую и экологическую прозорливость Неистового Виссариона. Итак: «Здравствуй, любезный Герцен! Пишу тебе из тридевятого царства, чтобы знал ты, что мы еще существуем на белом свете, хотя он и кажется нам куда как черным. Выехавши в крымские степи, мы увидели три новых для нас нации: крымских баранов, крымских верблюдов и крымских татар. Я думаю, что это разные виды одного и того же рода, разные колена одного племени, — так много общего в их физиономии. Если они говорят и не одним языком, то, тем не менее, хорошо понимают друг друга. А смотрят решительно славянофилами. Но увы! в лице татар даже и настоящее, коренное, восточное, патриархальное славянофильство поколебалось от влияния лукавого Запада: татары большею частью носят на голове длинные волосы, а бороду бреют! Только бараны и верблюды держаться святых праотеческих обычаев времен Кошихина (Котошихин Г. К., писатель ХVII века. — А. Л.): своего мнения не имеют, буйной воли и буйного разума боятся пуще чумы и бесконечно уважают старшего в роде, то есть татарина, позволяя ему вести себя, куда угодно, и не позволяя себя спросить его, почему, будучи ничем не умнее их, гоняет он их с места на место? Словом, принцип смирения и кротости постигнут им в совершенстве, и на этот счет они могли бы проблеять что-нибудь поинтереснее того, что блеет Шевырко и вся почтенная славянофильская братия.

Несмотря на то, что Симферополь, по своему местоположению, очень милый городок: он не в горах, но от него начинаются горы, и

102

из него видна вершина Чатыр-Дага. После степей Новороссии, обожженных солнцем, пыльных и голых, я бы видел себя теперь как бы в новом мире, если б не страшный припадок геморроя <...>»^cxcvi.

«Великодержавные» пассажи этих писем вполдне соотносимы со сделанной несколько позже до чудовищности резкой оценкой Т.Г.Шевченко: «Наводил я справки о Шевченке… Вера делает чудеса - творит людей из ослов и дубин, стало быть, она может и из Шевченки сделать, пожалуй, мученика свободы. Но здравый смысл в Шевченке должен видеть осла, дурака и пошлеца, а сверх того, горького пьяницу, любителя горелки по патриотизму хохлацкому»^cxcvii. Все это дает основание Б.Ф.Егорову пересмотреть оценку «позднего» В.Белинского как «революционного демократа»: «Имперские элементы в мировоззрении Белинского слились еще с антиутопическими настроениями последних лет его жизни»^cxcviii. Под «антиутопическими настроениями» ученый подразумевает его резкую критику французских социалистов-утопистов и отечественных теоретиков типа В.Н.Майкова.

Однако набросанная В.Белинским крымская ситуация неожиданным образом превращается и в архитипический прогноз, оказываясь соотносимой с действительным раскладом политических сил в Крыму во времена президентства там Ю.А.Мешкова и позже, который журналисты и публицисты, освещая превращение бывшей всесоюзной здравницы в криминально-санаторную зону, расценивали примерно в той же терминологии, что Белинский и Оруэлл^cxcix.

При этом В.Белинский оказывается не только непревзойденным крымским политологическим пророком, но и невольным крымским предтечей вполне постмодернистской а-топической «телесности письма». «Идеальный писец — это писец, письмо-и-тело которого образует единый неразложимый атлас и становится аутоматоном», — пишет С.Н.Зимовец в книге «Молчание Герасима: Психоаналитические и философские эссе о русской культуре» (М., 1996). В.Белинский как бы предваряет проделанную этим автором интерпретацию сочинения модного современного писателя В.Сорокина «Месяц в Дахау»: «Так анально-садистическая лингвистика насилия (невеста-палач) организует катастрофу письма, обнажая механизмы нормативной сборки тела и приводя его к всеобщей дезинтеграции на полюсе жениха-жертвы-полутрупа. По-видимому, семиозис, производящий тело-текст, нуждается в таких периодических катастрофах письма, чтобы в очередной раз стряхнуть с себя архаические машины объективации и сборки реальности, чтобы отбросить абсолютные претензии симулякра и

103

его объекта на нормативность или окончательные — неотменяемые,

ее

известующие — правила для структурации телесного письма»cc .

Таким образом, Белинский предстает основоположником, — нет, не развенчания, но превращения образа Тавриды в симулякр, образ, утративший свою реальность, своего референта, и в то же время — в «машину письма», с ее образами «вынужденного понимания», которые в «ментальном — и метафизическом — плане являются особыми схемами-экранами, упорядочивающими и в то же время ограничивающими поле и предметный состав зрения»^cci.

Завершилось пребывание Белинского в Крыму на положительной ноте. В Севастополе у него остались самые лучшие впечатления от встреч с черноморскими моряками, которые с большим воодушевлением приветствовали знаменитых актера и писателя. И все же негативный таврический рецидив проявился в обещанной А.Герцену, написанной по возвращении в Петербург статье «Взгляд на русскую литературу в 1846 году». «Поэтического Колумба Крыма» критик вспоминает как крайне отрицательный пример в ходе критики слишком «самобытных» мотивов в поэтическом творчестве Аполлона Григорьева. Хотя написанная за пять лет до того статья «Россия до Петра Великого» представляет собой по сути развитие формулы С. Боброва из его вынесенного в качестве эпиграфа стихотворения «Столетня песнь, иль Торжество осьмогонадесят века».

Постепенная потеря Россией безоговорочного авторитета в мире в течение XIX века косвенно изменяла и характер пространственного пафоса в поэзии. В апелляции к былым военным победам появились нотки надрыва^ccii. Противопоставление миру стало осуществляться не столько с позиций уверенностью в военно-политическом превосходстве, сколько с позиций большей сакральности, святости.

Умиротворенно-элегическое и «органическое» освоение Тавриды окончательно было взорвано Крымской (Восточной) войной (1853-1856). Тогда не только Крым, но через Крым вся Россия, по словам А.Н.Майкова, была вызвана «на созерцанье миру». Приведем более пространную выдержку из этого стихотворения, очевидного развития одной из тем «Клеветникам России», противопоставленной пушкинской же «свободной стихии».

Теперь не служит стих мне праздною забавой.

Он рвется из души, как оклик боевой

На зов торжественный отечественной славы.

Широкий горизонт открыт передо мной.

Рукою верною берусь теперь за лиру,

104

И, обновленная, приветствует она Нам новых дней зарю... Ударила война, Россия вызвана на созерцанье миру ….

«Во времена древней Греции не было столько геройства», — писал автор «Севастопольских рассказов», которые он в жанровом отношении определил как «статьи», брату Сергею 20.11.1854 из осажденной русской «Трои»^cciii. Любопытно, что почти через полвека Л.Н.Толстой опять выразит в Крыму готовность к смерти. Он телеграфировал из будущей крымской «Ясной Поляны», как стал называться санаторий, разместившийся в бывшем имении графини Паниной, где жил и тяжело болел в 1901—1902 году только что отлученный от церкви писатель: «Радостно быть на высоте готовности к смерти, с которой легко и спокойно <и меньш> переменить форму жизни. И мне не хочется расставаться с этим чувством, хотя доктора говорят, что болезнь повернула к лучшему»^cciv. Не делая каких-либо далеко идущих выводов, приведем все же мнение современных крымских психиатров, которые, возможно, помогут прояснить некие архитепические параметры Крымского текста: «Почти все ученые и писатели, почтившие своим вниманием Крым, указывают на странное ощущение, возникающее у них на этой земле: с одной стороны, объективный творческий подъем, с другой, желание, полностью выразившись, умереть. Такое сочетание Эроса и Танатоса рождает особое чувство агональности, присущее лишь некоторым другим зонам Средиземноморья»ccv.

Внимательно следил за этапами Севастопольской обороны в контексте международных отношений поэт и дипломат Ф.И.Тютчев (предки которого, кстати, вероятно, прибыли в средневековую Москву из крымских генуэзских колоний).

Теперь тебе не до стихов, О слово русское, родное!

Трагические размышления поэта в связи со стремлением именно «умом» понять причины «Севастопольской катастрофы» высказаны им в его письмах к жене Э.Ф.Тютчевой. Позже, в 1871 году, в связи с российской дипломатической победой — отменой 14-й статьи Парижского мирного договора 1856 года, запрещавшей России иметь на Черном море военный флот и укрепления, Ф.Тютчев разразился своим геополитическим — и геопоэтическим «Не могу молчать!»— стихотворением «Черное море», прямо обыгрывая известные поэтические пушкинские строки.

105

И вот: свободная стихия, — Сказал бы нам поэт родной, — Шумишь ты, как во дни былые, И катишь волны голубые, И блещешь гордою красой!

У крупнейшего представителя русского национализма и эстетической точки зрения на мир в целом К.Н.Леонтьева крымская военная «Одиссея» оказалась наполненной не поэтическими, но и отнюдь не только патриотическими эстетическими искушениями. Как вспоминал он позже в мемуарном очерке «Сдача Керчи в 55 году»: «Года три подряд в Москве, еще до войны, я все думал о Крыме, о Южном береге, об этой самой Керчи ("Где закололся Митридат"). Думал я также и вообще об войне. И на мое счастье, пришлось увидеть рядом и то и другое совместно — и Крым и войну».

Однако однообразная работа в госпитале заштатного городка, прямого отражения расположенного на обратной стороне Керченского пролива «сквернейшего городишка» Тамани, вдали от боевых действий, тяготила начинающего врача. И он метался в своих размышлениях от готовности немедленно умереть за отечество до мечтаний о плене у образованного противника — как возможности за казенный счет побывать в Париже и Лондоне и написать роман «Война и Юг». «Если ты чес т ь утратил — приобрети с л а в у , и все проститься. Но если ты мужество, дух потерял, ты все утратил»^ccvi. После сдачи Керчи К.Леонтьев командируется в Симферополь, где знакомится со своей будущей женой Лизой. Во время их совместного путешествия по Крыму их задерживают, поскольку не имели паспортов. К.Леонтьева препровождают под стражей в Симферополь, откуда его приходится выкупать. Лишь после этого он смог насладится не затронутыми боями красотами южного берега Крыма в обществе Лизы, а потом претворить свой свидригайловско-смердяковский крымский опыт в повесть «Исповедь мужа (Ай-Бурун)» (1858): «Я, конечно, не пристрастен к французам, но армия их, надо сознаться, первая в мире не только по храбрости, но и по привычке к рыцарскому поведению»c^cvii.

Осенью 1879 года тяжело больной Н.А.Некрасов по совету врача С. П. Боткина приехал в Ялту, где написал четвертую часть «Кому на Руси жить хорошо». В некрасовской поэме «Русские женщины» М.Н.Волконская, вспоминая о своих встречах с Пушкиным в Гурзуфе, указывает место обитания поэта в доме Ришелье. Эти строки вдохновили крупнейшего крымского ученого и

106

инженера, строителя молов в крымских портах А. Л. Бертье-Делагарда на скурпулезное исследование «Память о Пушкине в Гурзуфе», реконструирующее первоначальный вид дома Ришелье (с мансардой вверху). Это исследование не только помогло спасти дом от разрушения Управлением санаториями и домами отдыха в Крыму IV Главка Минздрава СССР в 1986 году, но на волне гласности в ходе литературоведно-публицистической «Крымской войны» обязать хозяев его реставрировать после использования как водолечебницу, а потом и организовать тут музей^ccviii.

Под Севастополь стремился и А.К.Толстой, записавшийся «в число охотников», образовавший так называемый «полк императорской фамилии»^ccix. Полк, однако, достиг только Одессы, где был скошен, включая и майора Толстого, эпидемией тифа. По Крыму, по следам боев, ему удалось поездить уже в следующем 1856 году в обществе спешно выехавшей к еще не оправившемуся возлюбленному, не считавшейся с мнением света С.А.Миллер (с той самой, что «Средь шумного бала, случайно...»). Чем для Пушкина был Гурзуф, тем для Толстого стал Мелас.

Обычной полная печали, Ты входишь в этот бедный дом, Который ядра осыпали Недавно пламенным дождем.

Но южный плющ, виясь вкруг зданья, Покрыл следы вражды и зла — Ужель еще твои страданья Моя любовь не обвила?

Семь из четырнадцати стихотворений «Крымских очерков» А. К. Толстого были потом переложены на музыку С. Рахманиновым, Ц. Кюи, А. Гречаниновым, Н. Черепниным.

Ты помнишь ли вечер, как море шумело,

В шиповнике пел соловей,

Душистые ветки акации белой

Качались на шляпке твоей?

Толстой приезжал продолжать свой Крымский текст в Крым и в 1857, и в 1858 годах. Последний раз, уже без стихов - в октябре 1869 года, когда императрица пригласила его в Ливадию прочесть «Царя Бориса». Увы, надежды на отмену запрета завершающей части исторической трагедии не оправдались.

107

Два крымских поэтических опыта А.А.Фета — как бы обращения к двум полюсам пушкинской Тавриды — историко-мифологическому и природно-драматическому. Первый — это «Севастопольское братское кладбище» (1887).

Счастливцы! Высшею пылали вы любовью: Тут что ни мавзолей, ни подпись, — все боец;... И рядом улеглись, своей залиты кровью, И дед со внуком, и отец.

Из каменных гробов их голос вечно слышен, Им внуков поучать навеки суждено, Их слава так чиста, их жребий так возвышен, Что им завидовать грешно...

В реальности А.Фет посетил Крым единственный раз осенью 1879 года, жил в имении Ак-Тачи сослуживца по кирасирскому полку за тридцать лет до того Ревелиотти. Прозаический отзыв об этой поездке в письме к Л. Н. Толстому от 9.10.1879 по-пушкински непоэтичен: «Вернулся домой из Крыма <...> Я так рад, что после всех чудес природы и ханских дворцов вернулся в топленые комнаты и ем по-человечески, а не по гостиницам с горьким маслом и такую жесткую говядину, хоть топором руби»^ccx.

Спустя четыре года Фет скорее в духе С.Боброва, чем А.Пушкина, описал своеобразную природоведческую трагедию в стихотворении «Крымский обвал», с предисловием: «Стихотворение относится к следующему случаю. На южном берегу Крыма обломок скалы ниже Байдарских ворот, покатившись ночью с гулом землетрясения в море, уничтожил часть сада, взлелеянного

ССХ1

многолетними трудами хозяина»

Ты был для нас всегда вон той скалою,

Взлетевшей к небесам, — Под бурями, под ливнем и грозою

Невозмутимый сам.

Защищены от севера тобою,

Над зеркалом наяд Росли мы здесь веселою семьею —

Цветущий вертоград.

И вдруг вчера тебя я не узнала: Ты был как божий гром... Умолкла я, — я вся затрепетала

108

Перед твоим лицом.

О да, скала молчит; но неужели

Ты думаешь: ничуть Все бури ей, все ливни и метели

Не надрывают грудь?

Откуда же — ты помнишь — это было:

Вдруг землю потрясло, И что-то в ночь весь сад преобразило,

И следом все легло?

И никому не рассказало море,

Что кануло ко дну, — А то скала свое былое горе

Швырнула в глубину.

Через пять лет Крым посетил адресат многих связанных с Крымом писем Пушкина П.А.Вяземский, превратившийся за это время из непримиримого оппозиционера в охранителя-государственника. В стихотворении «В Севастополе» он рассматривает местность как всероссийский крест.

Сей крест облит великодушной кровью, Прославлен он духовным торжеством, И перед ним с сыновнею любовью Склонимся мы набожною душой.

А стихотворение «Орианда» стало настоящей поэмой духовного искупления с эстетическим крестом на плечах, перекликающейся по описательной емкости с «Тавридой» С.Боброва (которому в свое время очень доставалось от Вяземского-эпиграммиста) и в то же время подводящей итоги былой полемике с Пушкиным о роли природных стихий в человеческой истории.

Данте своего крымского путешествия, который «нас по царству теней водит, / Давая образ им живой» Вяземский в стихотворении «Бахчисарай», прямо не называя, считает Пушкина.

Поэтический цикл Вяземского «Крымские фотографии 1867 года» впервые был опубликован в 1874 году в сборнике «Складчина», составленном в пользу пострадавшим от голода в Самарской губернии.

109

«Как только мы пытаемся обозначить текст через его общественную функцию, - пишет Э.Луи, - нам сразу же приходится помещать его в исторический контекст, вспоминая об изменчивости культурных норм и наших представлений»^ccxii. На волне всеобщего, не только литературно-художественного, но и общественного интереса к Крыму после Крымской войны очередное его публицистическое «переоткрытие» было осуществлено Евгением Львовичем Марковым (1835-1903).

Этот достаточно известный в свое время в масштабах всей России педагог, литератор и общественный деятель сейчас практически забыт, поэтому уместно напомнить основные вехи его биографии на пути к своему «Крымскому тексту». Он родился в старинной помещичьей семье Курской губернии Щигровского уезда (став не его Гамлетом, как герой тургеневской повести «Гамлет Щигровского уезда», а скорее, Фаустом и немного Дон Кихотом, подобно всем учителям). Окончив Харьковский университет, стал преподавать в Тульской гимназии, где сформировался кружок молодых учителей, стремившихся к реформе в школе. Педагогические воззрения Е.Маркова сформировались в отталкивании от «опрощения» и «революционности» толстовской педагогики, цель видевшую в «равенстве знаний». «Программа предметов, почитаемых теперь главным в общеобразовательном отношении, требует больших изменений в общем и в частях; но все-таки программа эта никогда не должна выпадать из опытной руки воспитателя в неумелые руки детской толпы. Все-таки мы предпочитаем изучение химии и физики изучению всяких специальных ремесел на том основании, что из многочисленного опыта люди поняли все неудобства труда... без знания общих основ; все-таки из бесчисленного множества рассказов мы остановимся скорее на тех, которые имели заметное влияние на жизнь народа, чем на ссорах баб и старост, миллионы раз повторявшихся, невозможных для памяти и относительно бесполезных для вывода»^ccxiii. Зная теперь «эксперименты» советской педагогики 1920-х годов и эксцессы китайской культурной революции нельзя не признать здесь правоту Маркова.

Отдавая должное успехам яснополянской школы, Е.Марков указывает, что основаны они прежде всего на личных возможностях великого писателя. «Это предмет, поглощающий теперь все его мысли, его общественную и домашнюю жизнь, его литературные и ученые понятия, он предается ему с вдохновением художника и разрабатывает его всей силой своих практических способностей и знаний, яснополянская школа мало относится к области

по

общественной педагогики, так же мало, как домашнее воспитание какого-нибудь ребенка в хорошем доме, окруженного самым счастливым вниманием. Никакие законы не могут иметь в виду высокую добродетель жертвы и т.п. Все это относится к личной нравственности человека, а законы пишутся для всех вообще. Также точно педагогия не должна рассчитывать на страстные привязанности учителей и на их бескорыстие. Она имеет дело с народными учителями, получающими по 50 копеек с мальчика, а не с такими учителями, которые тратят на школу свои собственные сотни рублей; у нее в распоряжении люди небольшого образования, не находящего более выгодного сбыта своих знаний, а не люди передовых рядок с артистической душой и благородной любовью к полезному делу, ничем не стесненною в своем выборе»^ccxiv. Толстой, обращает внимание Марков, «не просто учитель: он влюблен в свою школу и действует как влюбленный, всем жертвуя своей любимой мечте. Но разлюби он ее завтра, - завтра же может и расстаться с нею. Его ничто не вне не обязывает, оттого, может быть, и возможно такое страстное отношение к делу... Такие опыты вероятно доставят дорогие сведения о свойствах педагогического материала, различных реакциях на него, температуре его плавления и замерзания. Но обыкновенные школы не могут быть только лабораториями, их цель точнее и ближе: они фабрики, от них требуется поставка известных продуктов к известному сроку. Хотя всякий порядочный фабрикант наблюдает за свойствами материала, который он обрабатывает, но все-таки его главная цель не

»-» »-» CCXV

исследование свойства маргарина и елейна, а выливание свеч»

Как и Толстой, Марков резко критикует современное общество, «граждан безвоздушного пространства», подчинившихся «деспотизму книжки», за отрыв от почвы^ccxvi. Но он выступает против «филантропической утопии о пересоздании общества на основаниях арифметической справедливости в распространении благ», подозревая, что тогда «мир обратился бы в громадный пансион несовершеннолетних духом и больных волею, в унылую богадельню дряблых, обессиленных, скучающих людей, которая бы велась в строгой дисциплине благонамеренного деспотизма»^ccxvⁱi. Выход он видит не в возвращении к народу, а в пути вместе с народом к природе путем просвещения народа, без его идеализации, считая, в частности, что сельская община находится в состоянии полной «распущенности и дремоты», т.е. творческий элемент ее весьма ограничен.

Статьи Маркова о яснополянской школе Л.Толстого обратили внимание Министерства народного просвещения, где ему было предложено место в учебном комитете. В 1862 году он был назначен

Ill

директором симферопольской гимназии и народных училищ в Крыму. Наглядным результатом его плодотворной деятельности на этих постах стало то, что одна из улиц Симферополя стала называться его именем. Несогласие с политикой нового министра Д.А.Толстого вынудило его уйти в отставку (1870). Марков вернулся в свой Щигровский уезд, где занимается земской деятельностью, позже становится управляющим воронежского отделения дворянского и крестьянского земельных банков, участвует в общественных движениях, много путешествует по Европе и странам Востока.

Помимо педагогических сочинений тема публицистических выступлений Маркова - система права, сельская община, охрана лесов. Он был известен как автор ряда литературно-критических статей, в которых он протестовал против тенденциозности в художественном творчестве. В то время его обратившие на себя внимание романы «Барчуки» (1875), «Черноземные поля» (1877) и «Берег моря» (1880), крымский вариант усеченного, сугубо левинского толстовства - произведения в художественном отношении слабые и тенденциозные в своем «благонамеренном либерализме». Знаменательна в связи с этим его полемика с пропагандистами теории «четвертого измерения»: «Во всем существующем мире, начиная от бездны неба, раздвигаемых телескопом, до недр ничтожнейшей капли, невидимой простым глазом, тайны которых освещает микроскоп, не встречается ничего, кроме предметов трех измерений»^ccxviⁱⁱ. Стихия Маркова - здравый смысл и «общественный быт» (те, что на языке современной науки сейчас называют - антропосфера).

Более удачны его путевые очерки («Очерки Кавказа», «Путешествие на Восток», «Путешествие по Святой Земле» и др.). Но если что и читают сейчас из его произведений, так это «Очерки Крыма», сначала частями выходившие в журнале «Отечественные записки» (1867), пять раз изданные отдельным изданием (1873, 1884, 1902, 1911, 1995). Это произведение, частично сопоставимое с «Севастопольскими рассказами» Л.Толстого, стало отчетом с театра грандиозного краеведно-педагогического действа, открывшего свое «четвертое измерение» своеобразной культурологической художественности. Вместо модной народнической утопии Марков склонен к утопии природоводческой и краеводческой. В «Очерках Крыма» автор превратил полуостров в общественную трибуну, стремясь сделать из него общероссийскую педагогическую «фабрику», отечественный вариант «педагогической провинции». Крым для Маркова - школа духовного реализма, в основе которого -

112

воспитание «чувства природы». И с его помощью он надеялся ни много ни мало изменить структуру общественного сознания страны.

«Меня вообще удивляет, - переходит автор от пафоса к доверительному разговору, - что цивилизованный человек, потративший так много искусства и заботы на устройство себе всяческих удобств, окруживший себя роскошью и излишеством во всех мелочах, - позабывает лучшее из всех удобств и самую дорогую из всех роскошей - природу, в ее неподдельном виде. Люди кабинета и гостиной, люди фабрики и конторы должны спасаться от убийственного влияния своей искусственной жизни в волнах исцеляющей природы, бодрить в ней не одни вялые мускулы и раздраженные нервы, но весь свой дух, задавленный разными «злобами дня». И это нужно делать как можно чаще, при всякой возможности: это нужно считать одною из важных обязанностей своей совести, нравственным долгом, от которого нельзя уклониться, без вреда для себя и других, условием благополучия, от которого нельзя отказываться без крайней необходимости»^ccxix.

«Чувство природы» у Маркова - это естественность. Широкими обобщениями своеобразной общественной педагогики сопровождаются описания быта и нравов крымских татар «Самая крошечная, двухлетняя девочка, возившаяся в пыли, одета так же (по особенному, оригинально - А.Л.); у каждой своя крошечная шапочка, у каждой свой башметик по мерке - это добрый обычай, не часто встречаемый в семье русского простолюдина; он свидетельствует об инстинктивном призвании человеческого достоинства, человеческого права даже в ребенка... Там вы уже не встретите крошечного мальчишку, завернутого в отцовский тулуп, или в дедовской шапке, нахлобученной на нас, босого и в одной рубашке»^ccxx.

Марков не был участником Крымской войны, но именно это, возможно, помогло ему воссоздать такие ее небатальные эпизоды и обстоятельства, которые и сейчас, после всех испытаний XX века, впечатляют. «Читатель, может, не верит, и я желал бы не верить тому, что помнят очевидцы. От Бахчисарая до Симферополя, в невылазной грязи, стояли или ползли подводы, в которых люди с оторванными руками, с простреленной грудью, с размозженными головами, лежали почти друг на друге, без постилки и покрышки, истекая кровью. Некормленные волы и надорванные и неоплаченные погонщики с суровым равнодушием стаскивали с воза скорчившихся во время пути, и оставляли их на дороге. Люди, лошади, телеги, валялись на пространстве тридцати верст. Когда же, наконец, суток в трое, добрались до города, начиналось скитание по улицам от дома к дому: там нужно исполнить разные формальности;

113

один ........ к другому, один за другим отказывается, словно ни на

ком не лежали обязанность принять этот печальный поезд изувеченных героев, несчастные солдатики, стоявшие грудью за безопасность этих самых бессердечных эксплуататоров своих, лежали себе часы за часами, иногда буквально целый день, на своих возах некормленные, неодетые, облитые только собственною честною кровью. Некоторые замерзали на возах. Изувеченные солдаты встречались на дорогах просящими Христа ради, и я знал людей, подававшим им милостыню. И это не сцена из египетского похода, не экспедиция в безлюдных и неведомых местах Азии, а война долго ожидавшаяся и долго подготавливавшаяся на родной земле, среди края всем обильного, среди учреждений правильного государственного порядка»^ccxxi. И при том именно эта несчастная армия вела свою внутреннюю «Крымскую войну» с местным населением, способствуя разорению края.

Уроки общественной педагогики Марков умел извлекать и из экскурсий в отдаленные эпохи. Изображенные им государственное устройство генуэской Кафы («жалкая система недоверия и фискальства»^ccxxii) не менее поучительна, чем иная современная социальная антиутопия.

Призывая читателей в Крым, Марков уже сознавал, что для огромной страны полуостров «даже не громадная, а скорее тесная дача». Злободневными и сейчас оказываются его выводы, сомнения и размышления: «Только широкий, истинно-государственный и истинно-гражданский взгляд на потребности края мог бы сообщить плодотворный смысл и общность цели разнородным мероприятиям. Такой взгляд должен был бы господствовать над отдельными интересами и, не увлекать их частными целями, стремиться к одной своей главной цели.

Конечно, Крыму труднее всего будет дождаться такого руководящего взгляда, такой направляющей руки. Мы не избалованы такими правителями, каким был, например, хоть покойный князь Воронцов, давший Крыму первый толчок жизни.

Пока будут продолжаться системы непонятной монополии, пока какое-нибудь общество пароходства будет оставаться государством в государстве, откровенно игнорируя интересы местного хозяйства и получая за те казенные миллионы, пока местные правители наши будут поглощены канцелярскими отписками вместо живого изучения края и живого служения его нуждам; пока земство будет заброшено... и оставлено без помощи и авторитета, спутанное по рукам и ногам, - до тех пор трудно, конечно, ожидать сильного притока капиталов к хозяйству южного берега»^c

ССХХ111

114

Мнение Маркова о единых путях спасения в природе и истории для «людей фабрики» и «людей гостиной», безусловно, утопично. Но это не может перечеркнуть лучшего из публицистики Маркова -первого, с ее «четвертым», «региональным» чувством. В свое время «Очерки Крыма» вызвали курортно-путеводительский бум в России. В современном же Крыму эта книга играет роль существенной подпиткой различных аспектов реально складывающегося, не всегда приобретающего конструктивные формы регионального сознания.

Но не у всех Крым пробуждал в обозреваемый период гражданский пафос. Горы-руины способствовали если не становлению «руинного» сознания, то развитию руинной эстетики. Отметим прежде всего знаковый отказ Великого князя Константина Николаевича восстанавливать сгоревший в 1882 году дворец в Ореанде (построенный в 1841-1851 архитектором А.И.Штакеншнейдером). Его сын, известный как поэт К.Р., вдохновлялся потом видами дворцовых руин.

…Глицинией, беспомощно

печален,

Зарос колонн развенчанных

гранит;

И мирт, и лавр, и кипарис

Угрюмый

Вечнозеленою объяты думой.

В свое время Г.Зиммель в эссе «Руина» видел своеобразие впечатления от руин в том, что хотя произведения рук человеческих разрушили не люди, а природа, но люди допустили это разрушение. Люди проявили тем самым не столько позитивную (или, добавим от себя, негативную) активность, сколько пассивность, своеобразную позитивную пассивность, став соучастниками вины природы. «Это противоречие лишает обитаемую руину того чувственно-сверхчувственного равновесия, которое присутствует в противоположных тенденциях существования брошенной руины, придавая обитаемой руине то проблематичное, волнующее, часто невыносимое, что мы ощущаем, видя эти выпадающие из жизни пристанища, служащие обрамлением жизни»^ccxxiv.

Выше (в первой главе) мы уже цитировали мнение А.Лосевой о начальном периоде освоения Крыма российским культурным сознанием, когда «завязка многих архитектурных сюжетов происходит в Петергофе, а развязка — в Ореанде и наоборот».^ccxxv Теперь можно вести речь именно о «наоборот», если вспомнить о впадении в руинный вид Константиновского (того же самого Великого князя Константина Николаевича) дворца в Стрельне под

115

Санкт-Петербургом. Ансамбль Стрельны был задуман еще Петром I и Ж. Леблоном как сеть каналов перед высоко стоящим дворцом, но был оставлен ради более обильного водами Петергофа. Много раз достраивался, но не мог избавиться от ощущения заброшенности. Михаил Пыляев в книге «Забытое прошлое окрестностей Петербурга» сообщал, об упадке здания при императоре Николае, о разных страшных рассказах, которые стали ходить об этом месте: «Говорили, что здесь видели прогуливающиеся по ночам тени мертвецов, часто также слышались стоны, крики и другие ужасы старинных замков»^ccxxvi. Десятилетия упадка довершили образ парка-призрака, неосуществленного «русского Версаля». Именно здесь начинаются романтические приключения маленьких героев в повести «На графских развалинах» А. Гайдара (который в повести «Военная тайна» воспроизвел и ряд точных крымских реалий): «В революцию граф с семьей убежал. Усадьбу старинную мужики сгоряча разграбили... И выгорело у каменной усадьбы все деревянное нутро. Одни только стены сейчас торчат, да и те во многих местах пообвалились. А от оранжерей и помину не осталось... И стоит она на опушке, над оврагом, как надмогильный памятник старому режиму»^ccxxvii. Это несколько смущенное по тону описание, по мнению Б.Соколова, странным образом перекликается с книгой-реквиемом «Венок усадьбам», написанной краеведом А.Н. Гречем в Соловецком лагере в начале 1930-х годов. «На грандиозном пепелище выросли крапива и бурьян. Скоро закроют они груды кирпича и щебня... И нет над некрополем надгробного памятника». В этом восприятии «отрицательного творчества» ощущается зачарованность величественным и страшным процессом. «Колонный портик ломается обязательно снизу — и тогда как подрезанные рушатся фронтоны и зигзагообразными разрывами падают колонны; совершенно так же любуется этим зрелищем его творец, как посетитель Русского музея такой же картиной, запечатленной в "Последнем дне Помпеи" Брюллова»^ccxxviii. Однако в таком руинно-необитаемом виде, каким он описан, этот дворец больше никто не увидит. В нем, как известно, устраивается новая президентская резиденция.

Можно ли назвать новую жизнь дворца «Помпеями» наоборот, культуротворческим движением в обратном направлении и во времени, и в пространстве? Это покажет время. По крайней мере, можно сделать вывод - крымско-петербургская руина как мифологема становится не только генератором призраков, объектом популярных экскурсий и точкой приложения интеллектуальных сил, но и местом вызывающего возвращения реальных обитателей.

116

Однако вернемся к прерванной открывшемся в современность мифологическим сюжетом исторической канве. С детских лет формировалось представление о Крыме как о необыкновенном крае у такого продолжателя пушкинской традиции в русской поэзии, как И.А.Бунин. Много рассказывал ему о легендарном полуострове отец, участник обороны Севастополя, где он встречался с литературным кумиром Бунина Л.Н. Толстым. Когда в 19 лет (в 1889 году) он впервые оказался на короткое время в Севастополе, показавшемся ему чуть ли не тропическим городом, он, передоверивший потом свои воспоминания герою повести «Жизнь Арсеньева», так и делил впечатления — «ничего от дней отца» (не было уже ни разбитых ядрами домов, ни запустения), или — «нечто отцовское» (Северная сторона, Братское кладбище).

На поднебесном утесе, где бури Свищут в слепящей лазури, — Дикий зловонный орлиный приют... Пью, как студеную воду, Горную бурю, свободу, Вечность, летящую тут.

В июне 1896 года И.Бунин более основательно приобщился к осененным крестами «свободным стихиям», совершив путешествие по южнобережному и горному Крыму, впечатление от которого запечатлены в стихотворении «Кипарисы».

Пустынная Яйла дымится облаками, В туманный небосклон ушла морская даль, Шумит внизу прибой, залив кипит волнами, А здесь — глубокий сон и вечная печаль.

Любопытно, что еще более тревожное из написанных тогда стихов, полное ощущения присутствия невидимых «бесов», впервые было опубликовано Буниным лишь спустя сорок лет, в первом томе зарубежного собрания сочинений (1936).

В окошко из темной каюты Я высунул голову. Ночь. Кипящее черное море Потопом уносится прочь.

117

Над морем — тупая громада Стальной пароходной стены. Торчу из нее и пьянею От зыбко бегущей волны.

И все забирает налево Покатая к носу стена, Хоть должен я верить, что прямо Свой путь пролагает она.

Все вкось чья-то сила уводит Наш темный полуночный гроб, Все будто на нас, а все мимо Несется кипящий потоп.

Одно только звездное небо, Один небосвод недвижим, Спокойный и благостный, чуждый Всему, что так мрачно под ним.

Бунинские стихи, в той или иной степени связанные с Крымом, не составились формально в какие-либо циклы. Но по сути они объединяются в удивительно цельный, философски связанный субтекст, своеобразную энциклопедию взаимоотражения душевных и природных состояний.

Стык веков отмечен пришествием в Крым пронзительного в своей «промежуточности» поэта И.Ф.Анненского. В стихотворении «Опять в дороге» (один из рукописных вариантов заголовка — «За Пушкиным», то есть, вослед пушкинскому стихотворению «Телега жизни») поэт обозначает такие, не совпадающие друг с другом координаты личного и общего самоопределения.

Его крымский ландшафт сразу же оказался заключен в неприглядно размытые берега внешних обстоятельств, напоминающие «критический» пейзаж В.Белинского. Летом 1904 года И.Анненский приехал на грязелечение в Саки — и заболел там дизентерией в особо тяжелой форме, с трудным и медленным выздоровлением.

В стихотворении «Братские могилы» следы Крымской войны поэт воспринимает на фоне последних известий с театра русско-японской войны: «Порт-Артур все-равно что взят <...> Разве не ужасно это чисто весеннее таяние его доблестного гарнизона? Таяние роковое, и где славы больше, чем пользы? Сплющить Ояму

118

— Линевичу с Куропаткиным удастся ли? Да и не слишком ли мало
одной доблести и порядка, чтобы сразу одолеть эту дьявольскую
амальгаму из техники, хищности и отчаяния?»^ccxxix. Такой характер
«крымского» интереса к политике как бы предвосхищает
геопоэтические фантазии М.А.Волошина. Где-то за этим фоном
открывается замогильная историософски-флотоводческая

перспектива.

Волны тяжки и свинцовы,

Кажет темным белый камень,

И кует земле оковы

Позабытый небом пламень.

У Анненского есть стихотворение, прямо соотнесенное с пушкинским прощанием со «свободной стихией» в стихотворении «К морю». Это стихотворение «Черное море».

Простимся, море... В путь пора. И ты не то уж: все короче Твои жемчужные утра, Длинней тоскующие ночи.

Все дальше тает твой туман, Где все белей и выше гребни, Но далей красочный обман Не будет, он уж был волшебней.

Суровым отблеском ножа Сверкнешь ли, пеной обдавая, — Нет! Ты не символ мятежа, Ты — смерти чаша пировая.

По мнению В.Мусатова, И.Анненский демонстрирует «один из наиболее наглядных образцов разрушения эстетического обаяния природы, заданного пушкинско-философской традицией. Море не лишено очарования, но в этом очаровании открывается обман, иллюзия — "далей красочный обман". За этой иллюзией признается некогда действенное волшебство, которое здесь разоблачается безжалостно и трезво. Природа перестает в данном случае быть источником эстетической интуиции»^ccxxx.

Однако, если не ограничиваться сопоставлением стихотворения И.Анненского только с одним пушкинским стихотворением, можно

119

прийти к иному мнению, - что поэт развивает здесь позднепушкинский, переосмысливающий в историософском измерении образ «свободной стихии» взгляд на море, выраженный в 1826 году в стихотворном отзыве П.Вяземскому на его опыт поэтической маринистики.

Так море, древний душегубец, Воспламеняет гений твой? Ты славишь лирой золотой Нептуна грозного трезубец.

Не славь его. В наш гнусный век Седой Нептун Земли союзник. На всех стихиях человек — Тиран, предатель или узник.

В сущности, развивающий пушкинские интуиции Пушкина И.Анненский подводит к описанной М. Хайдеггером метафизической ситуации самоотрицания «свободной стихии»: «Море испытывает желание самоограничиться, сжаться до размеров камня, вдавиться в кольцо, т. е. обнаруживает тенденцию к упразнению пространства своего пребывания в мире»^ccxxxi. А Г. Башляр представлял воду в качестве «материи прекрасной и верной смерти» — синтеза «Формы, События и Субстанции»^ccxxxii.

Среди всех своих не только поэтических забот Анненский занимался и переводами трагедий Еврипида, писал на эту тему исследовательские статьи. Одна из них посвящена крымским корням мифа об Ифигении в Тавриде («Таврическая жрица у Еврипида, Руччелаи и Гете»). По мнению Анненского, драма Ифигении воплощала драму тех, кто смиренно служит бессмертным «не только в качестве жертвы, но и в роли ритуальных и нечестивых убийц, с безумием и даже одиночеством в перспективе»^ccxxxiii.

В. Мусатов пишет о драматургических опытах самого Анненского, почему-то считая нужным противопоставить при этом его поэзию творчеству не только Пушкина, но и Чехова: «Судьба не подарила ему исторического события, вне сферы которого трагедия оказалась невозможной. Но вакуум, образованный отсутствием трагедии, у него восполняла лирика»^ccxxxiv. Дело, конечно, не в отсутствии исторических событий, которыми, образно выражаясь, в Крыму усеяна почва под ногами (если вспомнить «живые» приметы той же Крымской войны), а в отсутствии необходимой предпосылки трагедии как жанра — «синтетичного народного сознания» (эти

120

слова Осипа Мандельштама цитирует, противореча собственной оценке, сам В. Мусатов).

В стихотворении «Сирень на камне» поэт выражает заложенную в местности сущностную трагедийность, выраженную некогда в сложносочиненном «гробовом» хронотопе С. Боброва. Но теперь это взгляд как бы изнутри самой могилы.

Клубятся тучи сизоцветно. Мой путь далек, мой путь уныл. А даль так мутно безответна Из края серого могил.

Как истинно русскому Гамлету, поэту «силы нет сойти / С завороженного порога» в размышлениях, «то гнет ли неба, камня ль гнет» опалил подобный «Лазарю воскрешенному» куст, в сомнениях, что более достойно жалости — «жизни ль дерзостный побег», «плита ль пробитая».

Книгу своих стихов «Тихие песни» поэт издал в свой «лиро-трагический» «крымский» год под псевдонимом Ник. Т-о. Так — Никто (по-древнегречески «утис») — назвал себя Одиссей, оказавшись в пещере ужасного киклопа Полифема, чтоб ввести его в заблуждение и спастись. Так, вопреки барочному «разбуханию» человека, поступает и И.Анненский, демонстрируя в своем Крымском тексте предельное «сжатие», пушкинскую «частность» в новых стихийно-исторических условиях.

121

ГЛАВА 5. КРЫМСКИЙ ТЕКСТ И ПРОБЛЕМА НЕОМИФОЛОГИЗМА

1. СИМВОЛИСТЫ В ПОИСКАХ ПУШКИНА И НИЦШЕ

Если мифологизм, утверждает Я.Пробштейн в работе «Мотив странствия у О.Э.Мандельштама, В.В.Хлебникова и И.А.Бродского в контексте современной мировой поэзии», понимать как отправной способ мышления, позволяющий выявить в образе, символе или архетипе такое отношение ко времени, пространству и бытию, благодаря которому воссоздается картина мира и бытия, то неомифологизм (термин Е.М.Мелетинского) предстает как трансформация, метаморфоза или даже транспонирование мифа, то а в другом месте и времени

Во многом итоговая книга В. В. Мусатова «Пушкинская традиция в русской поэзии первой половины ХХ века» (1998) показывает, что одной из забот поэтов «серебряного» века в России был поиск «функционального Пушкина». Приводится высказывание выразителя той атмосферы, в которой формировалось отношение к пушкинскому творчеству, В.В.Розанова, утверждавшего, что «Пушкин может быть таким же духовным родителем для России, как для Греции был до самого ее конца Гомер»^ccxxxvi.

К сожалению, автор этого достаточно объемного обзора, содержащего немало интересных, часто спорных наблюдений демонстрирует свое незнакомство с опубликованной, за шесть лет до переиздания его книги, в солидном научном сборнике в Лос-Анджелесе статьи И.Паперно «Пушкин в жизни человека Серебряного века». Здесь заявленная проблема сформулирована более четко и определенно.

«<...> сама идея соотнесения начала ХХ и начала XIX веков, как двух параллельных и подобных культурных эпох, исходила из общей антипозитивистской ориентации культуры того времени — из отказа от концепции линейного течения времени, — пишет И. Паперно. — "Под давлением все растущей <...> ненависти к различным теориям прогресса" (слова Блока из предисловия к поэме "Возмездие"), возникло представление о кругообразном течении времени — "кольце возврата". Эта модель <...> не что иное, как вариант популярной ницшеанской теории "вечного возвращения"; в русской литературе она получила самые различные истолкования, при которых ницшеанская схема заполнялась русским культурным материалом. Так, если Ницше в "Рождении трагедии" высказал веру

122

в неминуемое возрождение, или возвращение, греческой античности, то на русской почве этому соответствовало ожидание возвращения русской классической эпохи — эпохи Пушкина, подкрепленное атмосферой столетней годовщины <...> Осмысление образа Пушкина в терминах ницшеанских категорий включало и

___________________________________________ ccxxxvii

представление о Пушкине как русском сверхчеловеке»

Более углубленно, чем В. Мусатов, И. Паперно исследует брюсовскую формулу «Мой Пушкин», впервые заявленную именно В.Я.Брюсовым в развитие его эстетической концепции «жизнетворчества», включающей сложную систему отталкивания от Пушкина и тяготений к Пушкину. В статье «Священная жертва» (1915) В.Брюсов выступает против исповедуемого Пушкиным отделения себя-человека от себя-поэта и «принудительного молчания в творчестве о некоторых сторонах своей души» («Но полно, полно, перестань...»). В.Брюсов не только дописал за Пушкина «Египетские ночи». Своего рода жизненной обработкой и окончанием пушкинских отрывков и замыслов о «Клеопатре» стала история его отношений с Н.И.Петровской. Все это, наряду с брюсовским стихотворением «Клеопатра» (1899), создало биографическую и культурно-топографическую взаимопроекцию современного В.Брюсову Петербурга — пушкинского Петербурга и египетской Александрии.

Увы, ни В.Мусатов, ни И.Паперно не касаются роли Тавриды в брюсовском петербургско-египетском пушкиноискательстве, между тем она проявлена достаточно явно. В.Я.Брюсов впервые побывал в Крыму еще в 1877 году — когда ему еще не было и четырех лет. Тем не менее, по его словам, «царственные виды соседства гор и вод Тавриды сразу обольстили мое детское воображение»^ccxxxviii.

«Сознательный» приезд Брюсова в Крым состоялся в 1896 году. Уже признанный мэтр декадентски отрицал самоценность окружающей действительности сравнительно с поэтической мечтой. В чем-то повторяя, в чем-то стилизуя, в чем-то концептуально усугубляя первые пушкинские крымские («керченско-таманские») впечатления, он писал в письме к П. Перцову 19.07.1896: «...Я бесконечно разочарован. Уже не говорю о громких именах — Машук, Бештау, которые оказались прозвищами маленьких холмиков, но и все, вообще все!

Прекрасны вы, брега Тавриды, Когда вас видишь с корабля При свете утренней Киприды...

123

Я смотрел и напрасно искал в себе восхищения. Самый второстепенный художник, если б ему дали, вместо холста и красок, настоящие камни, воду, зелень, — создал бы в тысячу раз величественнее, прекраснее. Мне обидно за природу»^ccxxxix.

Дневниковая же запись (от 13.06.1896) говорит о более сложном восприятии Тавриды: «Путешествие разочаровало меня. Я смотрел на степи, на горы, на море — и думал, что все это в описаниях, у поэтов, гораздо величественней. Но вот настала ночь под Ялтой. Я увидел "море ночное", "тусклым сияньем залитое море" — это было так хорошо, что я начал колебаться. Затем утро.

Прекрасны вы, брега Тавриды, Когда вас видишь с корабля, Гори, свет утренней Киприды...

Я был побежден и почти все время проводил на палубе, трепеща и любуясь»^ccxl.

Позже, в «Детских и юношеских воспоминаниях», Брюсов опять вернется к этому сюжету своей неуступчивости природе (и неуступчивости пушкинской неуступчивости, равно как и пушкинскому приобщению к природе): «Если это не было неправдой, то и не совсем было правдой: так я хотел чувствовать, но, на самом деле, "Бессилие" (перед мечтой) природы —

пленяло втайне очи...

Из Ялты в Новороссийск я еще на пароходе убедился, как верен эпитет Бальмонта:

Застыл, как изваянье, тяжелый Аю-Даг»^ccxli

Через год Брюсов опять в Крыму, фиксируя в дневнике очередные этапы своего «тавриотворчества»: «Делаю все, что подобает туристу и любителю диких красот: слушаю море, карабкаюсь на скалы, осматриваю разные развалины. Не я буду виноват, если и теперь не сумею "полюбить" природу. Написал "Картинки Крыма", четыре стихотворения, приготовленные со всей возможной благопристойностью». Позже Брюсов вспоминал: «После своей женитьбы два лета я провел с женой в Крыму, в Алупке, 1898 и 1899. Мое пренебрежение к природе с меня, как сказали бы люди положительные, "соскочило", и я уже не мешал своим глазам радоваться всей пестроте деталей, расстилаемых горними склонами»^ccxlii.

124

Алупкинский стихотворный цикл Брюсова напоминает попытку приобщения к экзотичному эзотеричному культу с нередкими цитатами из Пушкина.

У перекрестка двух дорог Журчанье тихое фонтана; Источник скуден и убог; На камне надпись из Корана.

Пушкинским желанием понять смысл «парки бабьего лепетанья» отмечен его опыт ученичества у морских волн.

Лежу на камне, солнцем разогретом, И отдаюсь порывам теплым ветра. Сверкают волны незнакомым светом, В их звучном плеске нет родного метра.

Смотрю на волны; их неверных линий Не угадав, смущен их вечной сменой... Приходят волны к нам из дали синей, Взлетают в брызгах, умирают пеной.

Кругом сверканье, говор и движенье, Как будто жизнь, с водой борьба утесов... Я не пойму, в чем тайный смысл волненья, А морю не понять моих вопросов.

Вот точное описание заката на море, и в то же время своеобразная декадентская медитация.

Весь день был тусклый, бледный и туманный; Шли облака в уныло-смутной смене; Свет солнца был болезненный и странный, И от деревьев не ложились тени.

И лишь под вечер солнце мимолетно Вдруг озарило море, даль и горы, Все вспыхнуло в надежде безотчетной... Но тьма настала, и смежились взоры.

Морская стихия у В.Брюсова не свободна («и гаснут покорные волны»). Она населена не нереидами, а пронизана электрическим светом и лучами маяка. Разве что луна может оказаться владычицей,

125

она «державно делит море: / То мрак, то отблесков игра». В итоге поэт все же отдает предпочтение перед безмерностью природы мере культуры («В стенах»).

Люблю я линий верность, Люблю в мечтах предел. Меня страшит безмерность И чудо божьих дел.

В.Я.Брюсов декларативно уступает таврические холмы младшему соратнику по символизму К.Д.Бальмонту, предпочитая путь к умозрительным вершинам нового, городского Заратустры — до скорого «второго пришествия».

Плыви! Ветрила ставь под влажным ветром косо! Ты правишь жадный бег туда, где мира грань, А я иду к снегам, на даль взглянуть с утеса. Мне — строгие стези, ты — морем дух тумань.

На его неудачные попытки приобщиться к местным эзотерическим пунктам распространяются слова А.Белого из его, правда, не «крымской» книги «Ветер с Кавказа» (М., 1928): «…Художественная ориентация (знаю то по себе) так же необходима, как и практическая; вторая ориентация - удел путеводителя; но знание о поездах, гостиницах, путях и перечень названий - лишь подспорье для большего; большее - умение подойти к открывающейся картине мест; мало видеть; надо -уметь видеть; неумеющий видеть в микроскопе напутает, это - все знают; на знают, что такой же подход необходим и к природе; мне приходилось видеть людей, скучающих у Казбека; они говорили: "здесь - нечего делать". И это происходило не от их нечуткости, а от неумения найти расстояние между собой и Кавказом. Каждая картина имеет свой фокус зрения; его надо найти; и каждая местность имеет свой фокус; лишь став в нем, увидишь что-нибудь»c^cxliii.

У А.Белого был свой существенный крымский «геологических снов», «каменной хвори» и «чесания» ландшафтных «розовых плешей», которым отмечена написанная в Коктебеле (1921) поэта «Первое свидание». Однако в конечном счете поиск своего «фокуса зрения» на Крым привел к обоюдному летальному исходу (В.Брюсов не смог оправиться от воспаления легких после ливня на Карадаге в 1924 г., а А.Белый - от солнечного удара здесь же через десять лет).

126

К.Бальмонт отвечал на природоведческие призывы В.Брюсова в своих «Антифонах» в духе учителя: «Мы только грезы красоты, / Мы только капли в вечных чашах». Мрачноватые, совсем не в духе его собственного призыва «Будем как солнце» оказались его гурзуфские впечатления: «И ночь, смеясь, покрыла весь свет своим крылом, / Чтоб тот, кто настрадался, вздохнул пред новым злом». Поэзия К.Бальмонта пришла в Крым и нашла здесь неожиданно яркое применение в союзе с другими музами как бы помимо его воли. Архитектурный памятник русского модерна - дворцово-парковый ансамбль Новый Кучук-Кой, по наблюдению А.Галиченко, стараниями скульптора А.Т.Матвеева и художников объединения «Голубая роза» во многом буквально воплощает поэзию К.Бальмонта с ее мечтами об «оазисе голубом» и «садах с неомраченными цветами»^ccxliv. Так, его стихотворение «Скорее» -наглядный путеводитель по такой местной архитектурной достопримечательности, как «Лестница Иакова»: «Скорее, скорее, скорее — /на лестницах Ангелы ждут. / Они замирают, бледнея, / И смотрят, и шепчут: «Идут!». Образы поэзии К.Бальмонта просматриваются на пути восхождения в композиции «Руины», что построена на ответвлении основного маршрута и представляющей собой образ «Врат Рая», и во многих других уголках этого комплекса, полных сказочных метаморфоз, к сожалению, мало сохранившихся до нашего времени. Владелец усадьбы Я.Е.Жуковский затеял тут характерную для символизма, но отличающуюся особой тонкостью, подчас опасную ницшеанскую игру с Вечностью, построенную на двойничестве христианских и языческих символов - Иакова и Орфея, Диониса и Аполлона, что, безусловно, заслуживает особого исследования.

Крым стал местом ироничного дозревания поэтической музы В.В.Набокова накануне эмиграции. Погруженный в ощущения традиционной юношеской любви, он воспринимал Крым уже как совершенно чуждый край с «потемкинской флорой», «привозными кипарисами» и заимствованной у Пушкина «Тамарой». Как вспоминал он в «Других берегах», здесь впервые пришлось ощутить «горечь и вдохновение изгнания». В 1921 году в Лондоне он написал небольшую поэму «Крым», необычайно компактный путеводитель-воспоминание.

И посетил я по дороге чертог увядший. Лунный луч белел на каменном пороге.

Современные крымские филологи усматривают в этой поэме постоянные пересечения не только пути лирического героя Набокова и некогда реально бывавшего здесь Пушкина, но и то, что оба лирических героя — пушкинский и набоковский — как бы встречаются в пределах «Бахчисарайского дворца». Если у Пушкина прикосновение к каждой вещи сразу же влечет краткую их историю: «Я видел ветхие решетки...», то Набоков избегает прикосновений, за предметами его мира не стоит история, позволяющая понять, что и почему заметил и запомнил, и что и почему пропустил мимо^ccxlv.

Все же, пожалуй, большее, реальное, а не антологическое впечатление на Набокова (как когда-то на Грибоедова) произвел «мертвый город» Чуфут-Кале, где «небес я видел блеск блаженный, / кремнистый путь, и скит смиренный, / и кельи древние в скале». А в конце поэмы автор включает предметные крымские реалии в представление о рае, отчасти воспроизводя запредельное перенесение сюда, выраженное в пушкинской «Тавриде».

Меня те рощи позабыли... В душе остался мне от них лишь тонкий слой цветочной пыли...

Более патетично прощался с Крымом «Боян казачества» НН.Туроверов уходивший тут от погони «Увы, не в пушкинском Крыму», - но безо всякой иронии ориентировавшийся в основном на Пушкина.

Нетерпеливо вестовой Водил коней вокруг гарема, — Когда и где мне голос твой Опять почудится, Зарема? Прощай, фонтан холодных слез. Мне сердце жгла печаль иная — И слез тебе я не принес, Тебя навеки покидая.

С большей пронзительностью вспоминал прощание с Крымом В.А.Смоленский: «И Ангел плакал над мертвым ангелом…// Мы уходили за море с Врангелем»^ccxlvi. Крым оказался